Я встала на дыбы, чтобы выглянуть из-за щитов, и увидела на горизонте свет и поднимавшийся к небу белый дымок. Сначала мне показалось, что это остатки непогашенного пожара, но потом поняла: трава горела с другой стороны. Неужели я слышала выстрелы? И мяуканье?!
Я уже хотела поднять тревогу, когда ко мне подошел Форчи.
— Фуфуфум, — тихо произнес он. — Это Кот дерется с Котом. Наши преследователи забрели на территорию другого прайда.
Мои плечи словно покрылись льдом. Мы стояли, наблюдая и прислушиваясь, и наши настороженные уши, казалось, притягивали звуки.
Битва между Котами.
— Ты можешь еще немного поспать, — сказал он. — А я предупрежу Левезу, чтобы прекратила пение.
Но я уже не знала удержу:
— Мне нужно вбить немного здравого смысла в голову этой женщины!
— Удачи!
Форчи отодвинул повозку, чтобы дать мне пройти.
— Будь осторожна.
По мере того как я приближалась к фургону, шум становился громче: рычание, рев, плач, шипение, как при лесном пожаре. Словно весь окружающий мир сошел с ума.
Я молча побрела по тропе, заранее репетируя свою речь. Все, что я должна ей сказать. Я попрошу ее вернуться к Чуве и табуну и позволить Кошке самой бороться за выживание. Я скажу ей: выбирай, я или эта Кошка. Я заставлю ее вернуться. Заставлю быть благоразумной.
Я была уже на полпути, когда облака, закрывшие луну, разошлись, и я увидела ЭТО.
Сначала мне показалось, что Левеза просто обихаживает ее. Обихаживает?!
Меня затошнило при мысли о том, чтобы гладить и расчесывать что-то, воняющее смертью и кровью.
Но я ошиблась. Кошка не ела два дня. Раненая и голодная, она теряла силы. А у Левезы из грудей сочилось молоко.
Я увидела, как она кормит грудью Кошку.
Земля подо мной покачнулась. Я не подозревала, что на свете может существовать подобное извращение. Никогда не слышала о том, чтобы Лошадь решилась на такое. Но что это за пугающее превращение? Превращение вида, матери, ребенка? Моя Чува голодает, а эта Кошка, это чудовище питается конским молоком? И Левеза кормит ее, словно любящая мать?
Меня едва не вырвало.
Я подавилась, тихо вскрикнула, споткнулась и закашлялась. Наверное, эти двое встрепенулись и увидели меня.
Я развернулась и галопом помчалась обратно, повторяя снова и снова:
— Мерзость, мерзость, мерзость!
Должно быть, я завизжала и услышала ответные, доносившиеся из лагеря крики. Ко мне подковыляли Венту и Линдалфа.
— Аква, дорогая!
— Аква, что стряслось?
Глаза у них были злые.
— Что она наделала теперь?
Они жаждали услышать дурные вести о Левезе.
Я рыдала, вопила, завывала и пыталась отбиться от них.
— Она не отдает свое молоко Чуве, зато кормит Кошку!
— То есть как это «кормит»?
Я не могла ответить.
— Охотится. Да, мы видели. Убивает птиц для этой твари!
— Мерзко. Ты права, бедняжка Аква!
Я с трудом вдохнула, но голос мне изменил, и вместо слов из горла вырвался визг.
— Это не охота!
Изо рта пошла пена и вместе со слюной разбрызгалась по губам и подбородку.
— Уф-ф-ф!
В этот момент я желала, чтобы трава колола ее тысячью игл. Чтобы в глотку ей насыпали горящих углей. Чтобы ее сожрали. Чтобы пришли Коты и осуществили все свои жуткие угрозы. Да-да-да, разорвите сначала Кошку, а потом Левезу! Пусть зовет меня и услышит в ответ:
— Ты это заслужила!
Рядом оказалась Грэма.
— Аква, успокойся. Ляг, — примиряюще заржала она. Я плюнула в нее, выпуская наружу дремавшую в душе бурю. И снова взвизгнула, охваченная страхом, ужасом и чем-то вроде тошноты.
— Она кормит Кошку грудью!
Молчание.
Потом кто-то хихикнул.
Я боднула головой ту, которая, по моему мнению, имела наглость засмеяться.
— Кормит грудью. Взрослую Кошку!
Грэма ничего не сказала.
— Слышала когда-нибудь о таком, повитуха?! — заорала я на нее. Мои глаза округлились, зубы заныли от желания вонзиться в плоть. Я была обозлена на всех и вся.
Грэма отступила. Форчи вышел вперед:
— Что тут за шум?
Я все рассказала. Подробно. Каждую деталь. Венту укусила меня за хвост, чтобы удержать на месте. Остальные терлись об меня носами.
— Бедняжка. И это ее подруга!
— Довольно! — велел Форчи и, повернувшись, зашагал к фургону Левезы.
— Он прав, — кивнула Венту. Старый Пронто схватил винтовку.
Мы последовали за Форчи с шумом, подобным каменному обвалу.
Левеза и Кошка стояли в фургоне, выжидая.
— Отдайте винтовки, — велел Форчи.
— Мы не можем…
— Я не прошу. Я приказываю.
Левеза смотрела на него так, словно лунный свет по-прежнему светил ему в лицо. Вздохнув, она протянула ему винтовку.
— И ту, что у Кошки…
Левеза покорно отдала ему оружие.
— А теперь вылезай из фургона и иди в табун.
— А Мэй?
Такое сожаление, такая теплота, такое сочувствие к кровожадному зверю!
Слюна свернулась, сердце увяло, во рту стоял вкус желчи.
— Она взяла Кошку себе в подруги. Я не хочу, чтобы она возвращалась.
Голова Левезы дернулась. Во взгляде застыло изумление.
— Все ее выдумки! Все ее ложь!
Я ощутила, как поднимаюсь на дыбы, и взбрыкнула. Взбрыкнула, чтобы убежать от собственного сердца, от всего, что видела, от того, что так терзало меня. Я устала. Была напугана. Хотела, чтобы она была, как все.
О, наше детство, когда мы, украшенные лентами, галопировали по холмам!
— Она готова скормить мое дитя этой проклятой Кошке!
Снова поднявшись на дыбы, дергаясь, я издала звук, подобного которому не исторгала раньше. И не знала, что способна на такое.
Все равно что рожаешь, а ребенок идет горлом. Некая жуткая извивающаяся тварь, сплетенная из звука, который необходимо родить. И она вышла из меня, слепая и безголовая. Неустанная, воющая родовая схватка, забрызгавшая всех пеной, словно я была морем.
Они завелись.
Даже Форчи.
Все.
Мы объединились, закрывшись, как ворота. Прижимаясь друг к другу плечами и боками. Мы нагнули головы. Мы наступали. Левеза взглянула мне в глаза и была смята. Раздавлена. Уничтожена. Она знала, что ее ждет, хотя я еще ни о чем не подозревала. И знала, что зачинщицей всему была я.
Продолжая наступать, мы толкнули носами фургон. Подставили под него головы и перевернули. Левезе и Кошке пришлось выпрыгнуть. Они неуклюже пошатывались, чтобы сохранить равновесие.
Беззубая Кошка зарычала. Левеза покачала головой:
— Друзья…
Мы были глухи. Мы набросились на них и принялись бодать.
Левеза оскользнулась и упала на колени. Форчи поднялся на дыбы и ударил ее копытами по голове. Она встала и повернулась. Форчи, Венту, Райо, Пронто, все оскалились и вонзили зубы в ее ягодицы. Выворачивая ноги, она пустилась бежать.
Кошка из последних сил метнулась вперед и прыгнула ей на спину. Левеза убежала, унося ее, вызывающе поводя хвостом. И молочный свет поглотил их, словно они утонули. Несколько минут мы еще слышали стук рассыпавшихся камней, но потом и он пропал в шорохах предгорий.
Грэма, не сказав ни слова, ринулась за ними. Я увидела, как она тоже исчезла. На равнине не оказалось Котов. Некому было схватить их. А горизонт пылал…
Табун дружно шагнул влево, развернулся и направился к лагерю. Мы ощущали некое довольство, странную сытость, восторг и благополучие. Словно отныне и навек оказались в безопасности.
Я заглянула под фургон. Чува подняла голову:
— Что это было, мамочка?
— Ничего, милая, ничего.
Форчи тихо велел нам пускаться в путь, пока Коты отвлеклись. Мы разобрали щиты и сложили инструменты. Мужчины поставили фургон Левезы на колеса, а старый Пронто надел на себя упряжь. Никогда еще мы не собирались так тихо, быстро и спокойно. О случившемся не упоминалось. Горизонт пылал чьей-то чужой страстью.
Чува, весело потряхивая гривой, отбежала пощипать травку. Она ни разу не спросила о Левезе или Грэме. Словно их не существовало.
Мягкое сияние все шире распространялось над пампасами.
Берегом ручья мы дошли к морю и пошагали по песку. Он выдавливался между пальцами. Мы действительно увидели Черепах. Я бы расспросила их о кислотах, особенно кислотах в батарейках, но они клали яйца и поэтому всего пугались.
Форчи привел нас к чудесному пастбищу, далеко на юге, на берегу озера, рядом с морем. Так что соленая и пресная вода были рядом. Вокруг высились скалы, служившие защитой от Котов. Здесь круглый год шли дожди и росли колосья овса. Копая землю, мы нашли толстые пласты ржавчины: теперь запасов металла хватит на несколько жизней.
Зачем же нам покидать это место?
Мы ждали зова, побуждающего нас отправляться в странствие, но годы шли. А его все не было.
Форчи заставил нас выстроить каменную стену на перешейке, соединявшем наш полуостров с материком. Теперь нападение Котов нам больше не угрожало. Когда Форчи умер, мы назвали его нашим величайшим новатором.
На вершине высокого холма мы отыскали поваленную статую Предка с разбитым лицом и вытянутыми руками, словно приветствующего Предков после возвращения со звезд.
Никто не приходил ко мне по ночам, чтобы приласкать или прикусить холку и назвать «дорогой». Полагаю, меня коснулось что-то странное, сделавшее странной и меня. Я приняла бы и бродягу низшего ранга, только они не могли перебраться через стену. Правда, у меня была моя Чува. Они приводила мне сначала своих детей, прося благословить, а потом и внуков, хотя они так и не понимали, кем я для них была. Их дети понятия не имели, что я все еще жива. Одиночество донимало меня сильнее, чем больные суставы, и я жаждала снова пуститься в странствия, забыть о душевной боли…
В табуне никто не говорил о Левезе. Не упоминал ее имени. Временами прибегали наши оставшиеся на свободе названые братья, которых встречали радостными криками. Перед тем как двинуться дальше, они рассказывали о новых чудесах в прерии. Но мы и об этом скоро забывали.