Систа и Энджи (она заявила, что не желает больше зваться Сервалан) стали жить вместе, и никакого наказания за это не последовало. Джи приставала ко мне, требуя создать симулятор роддома. Слава Богу, что у меня не было возможности контролировать сюжеты, которые подбирала нам система. Я обнаружила, что ошибалась, посчитав Бимбам наркоманкой. Никаких стимуляторов она не употребляла. Прежде Бимбам работала школьной учительницей и приторговывала наркотиками. Ее мучило то, что два года назад ее разлучили с детьми — семилетней дочкой и пятилетним сыном. В земной тюрьме у нее хотя бы было право общаться с ними по видеофону. Теперь же она не увидит их больше никогда. Не было никакой надежды, что душевные раны затянутся, но она постепенно возвращалась к жизни. С Барабанщиком происходило то же самое. Он попросил нас звать его Ахмедом, его настоящим именем. Общаться с ним было нелегко, с человеком, считавшим себя навеки проклятым, насильно отлученным от Бога.
Однажды я шла по коридору и вдруг заметила кого-то странно знакомого, причем на странно большом расстоянии. Казалось, он шел мне навстречу — фокус с перспективой. Меня озадачило неожиданно возникшее дурное предчувствие. Приглядевшись, я поняла, что вижу себя. Я шла себе навстречу. Развернувшись, я кинулась бежать обратно — такая же фигура побежала впереди, все время держась в точке схода линий перспективы. Остановилась я только возле своей каюты, увидев табличку, и зашарила по гладкой поверхности двери. Пот тек с меня градом.
Подобные случаи происходили со всеми нами. Их было нелегко игнорировать.
«Ночью» я проснулась и услышала чей-то плач в коридоре. Втайне надеясь, что это плачет Хильда и у меня появилась возможность ее утешить, я выглянула за дверь. Карпазян, элегантный и сдержанный Карпазян скорчился у стены в позе эмбриона и рыдал как младенец.
— Георгиу? Что с тобой?
— У меня рука, рука…
— Заболела?
Он баюкая правую руку, потом засучил рукав робы и показал мне кожу.
— Я расковыривал себе руку. Я не припрятал никакого оружия, а здешняя керамика ничего не режет, поэтому я ее просто грыз. Я вел счет «дням» и «ночам», делая записи кровью в укромном месте под ободком койки. А сегодня отметки исчезли. Я спросил женщину, которая называет себя Джи, — она говорит, что никогда не видела на мне никаких ранок. Я послал ее на хрен, но суть-то в том, что на самом деле ее нет. Эта станция населена духами, привидениями…
Не в его стиле было употреблять такие слова, как «хрен». И на правой руке у него не было ни царапины, впрочем, как и на левой.
— Это все тороид Буонаротти, — сказала я ему. — Его прогревают, на холостом ходу. Вот источник всех странных явлений. Излучение воздействует на нашу биохимию, чудеса творятся только у нас в головах. Держись, не поддавайся.
— Капитан Руфь, — прошептал он, — как долго мы здесь находимся?
Мы уставились друг на друга.
— Три дня, — твердо сказала я. — То есть нет, четыре.
Русский покачал головой.
— Вы не знаете… А что если дело не в тороиде? Что если какая-то тварь пробралась сюда, ходит среди нас, устраивает разные пакости?
— А может, это дух кого-то из древних старателей? Ничего лучшего я бы и не желала. Вы местный патриарх, подскажите, что нам делать, ваше святейшество? Давайте-ка проведем спиритический сеанс. Хотите установить связь с настоящим стреляным воробьем?
Он неуверенно посмеялся и отправился в свою камеру, все же немного успокоенный. Я вернулась к себе. А вот интересно, вдруг это сама система с помощью историй с привидениями пытается нам на что-то намекнуть? Например, что нет ничего реального? Что в действительности существует лишь тонкая субстанция, объединяющая разум и тело, то, что Барабанщик называет душой?
Хильда позвала меня в свою каюту.
Кое-кто из наших рассматривал станцию как своего рода дом свиданий для приговоренных. А почему бы и нет? Карпазян трудился день и ночь, то же самое и Коффи с Майком. Только к Барабанщику, то есть Ахмеду, никто не осмеливался подъехать. Мне было по должности положено знать такие вещи… Я понимала, что девушка не имела в виду это. Она однозначно не могла предложить мне секс, и все же я невероятно разволновалась.
Я с самого начала взяла ее под свое покровительство, демонстрируя знаки внимания и одобрения. В этом деле важно было не перегнуть палку — не превратить ее в своего рода учительскую любимицу. На симуляторном полигоне она, так сказать, всегда играла в моей команде. В живущих под постоянной угрозой небольших группах очень любят находить козлов отпущения. Я знала, что была не единственной, кого очень интересовало, почему ее так накачивали наркотиками.
После пяти дней, проведенных на станции (или все же четырех?), она стала совсем другим человеком. В глазах появился блеск, в движениях — живость. Сердце разрывалось от жалости при взгляде на нее, так как что-то говорило мне: в действительности она никогда в жизни не знала свободы. Ни разу не гуляла по улице, не покупала мороженое, не обдирала коленку, не играла в мячик и не залезала ни на одно дерево. И вот этот ребенок шагнет в пустоту, не имея в душе ни единого подобного воспоминания.
Мы немного поболтали о способах дрессировки. Я чувствовала, что Хильда собирается мне о чем-то рассказать, но не стала ее торопить.
Мне снова хотелось расчесать ей волосы.
— Никак не могу в это поверить, — сказала я. — Это уж слишком.
— Ты не веришь, что Первая Посадка существует?
Я покачала головой. Потом положила руку на «матрас», на котором она лежала. Поверхность казалась слегка нагретой. Вкус и запах — это пища богов, как, впрочем, и прикосновения.
— Нет, я могу, конечно, поверить, что они были способны обнаружить пригодные для жизни планеты на расстоянии в сотни световых лет от нас. Я вполне понимаю методы, которые при этом используют, знаю, что, по науке, планеты земного типа просто обязаны существовать. В то же время известно наверняка, что в пределах досягаемости наших кораблей нет ничего, кроме раскаленных или промерзших насквозь булыжников и газовых гигантов.
Она кивнула. Ей не хватало жизненного опыта, но невежественной и глупой она точно не была. Хильда вполне доказала это на наших занятиях, как только протрезвела от наркотиков.
— Я даже почти могу поверить, что этот тороид в состоянии нас туда послать таким хитрым образом, что по прибытии мы сразу обретем автоматически воссозданные свои собственные тела.
Едва я произнесла эти слова, как передо мной разверзлась пустота. В действительности ни один из нас не верил, что мы вернемся к жизни. Перенос Буонаротти казался сказкой, придуманной для того, чтобы приукрасить наше уничтожение. Исчезновение…
Закругляя свое выступление, я с важным видом кивнула головой. «Но я не могу, никак не могу… Прости меня, Хильда… Твой капитан, как ни старался, так и не смог поверить в груффало».
Этих похожих на бизонов животных рыже-коричневого окраса с когтистыми лапами и саблевидными зубами мы сразу окрестили груффало. Хильда захихикала. Склонившись друг к другу головами, мы немного посмеялись — подопытные кролики, пытающиеся понять суть эксперимента. Юмор висельников!
— Когда мы очнемся на той равнине, — оборвав смех, произнесла Хильда, — я в первый раз в жизни окажусь вне дома.
Вот оно, поняла я.
— У тебя снова растрепались волосы. Хочешь, расчешу?
— Ну давай. — Она потянулась за лежащей на койке расческой. Двигалась она легко и плавно, с той скрывавшейся до поры до времени грацией, что я заметила еще, когда она была до бровей накачана наркотиками. Она помедлила, не отдавая мне расческу.
— Нет… Подожди, мне нужно кое-что тебе сказать. Пока буду говорить, я хочу видеть твое лицо. У меня генетическое заболевание в последней стадии.
— Ах, — я была потрясена и одновременно почувствовала облегчение. Так вот в чем дело.
— Мои родители являются… то есть, они принадлежали церкви, выступающей против дородовой диагностики. Ребенка нужно сначала родить, а уж потом проводить его осмотр. Таким вот образом уже после моего рождения обнаружилось, что со мной не все в порядке. Родители увезли меня в город, потому что старейшины могли нас выдать. Когда я достаточно повзрослела, то поняла, что чем-то отличаюсь от других детей в телевизоре. Мать с отцом объяснили мне, что у меня аллергия на все, и я шагу не могу ступить за пределы своей спальни — сразу заболею и умру. Я никогда не задавалась вопросом, почему же у нас ни разу не появился ни один врач. Я принимала мир таким, каков он есть.
— И что было потом?
— Не знаю, — ее глаза наполнились слезами. — Не знаю, Руфь. Я помню свой шестнадцатый день рождения, а потом на меня словно глухой полог набросили, с редкими прорезями. Визг, крики, хлопанье дверей. Больничный коридор, ужасная рубашка, которой мне связали руки, другая комната, из которой меня уже не выпустили… — Она покачала головой. — Это как смутные отголоски ночного кошмара. Я пришла в себя, только когда оказалась здесь.
— А что с твоими родителями?
— Думаю, их поймали и они уже в тюрьме.
— Ты не помнишь, что с тобой было не так, по их мнению? Вот ты сказала «в последней стадии». Кто тебе это говорил? Что навело тебя на эту мысль?
Она вытерла слезы. Я видела, что она борется с собой, признаки были те же, что и в последнюю нашу встречу в этой каюте, когда она пыталась заговорить. В этот раз у нее не получилось. Если она когда и знала, что с ней не так, то сейчас уже забыла…
— Не помню. Мне кажется, родители ничего на этот счет не говорили. Может, слышала что-то в больнице, может, по телевизору. — Она прижала ко рту кулачок, так что побелели костяшки пальцев. — Я не знаю, но я боюсь.
Торчащий гвоздь должен быть забит по шляпку. Правительство Соединенных Штатов Земли видело в некоторых носителях отклонений от генетической нормы врагов государства. Однако отнюдь не каждый ген из перечня запрещенных создавал угрозу для жизни.