Женщина в хиджабе в ужасе цеплялась за меня, я тоже ухватилась за нее изо всех сил.
— С тобой то же самое? — бормотали мы в унисон. — С тобой то же самое?..
— Никому об этом не рассказывай, — велела я, как только мы решились отпустить друг друга.
Карпазян оказался прав, отсрочка приговора истекала, и это обстоятельство было страшнее всех призраков вместе взятых. Мы жили под дамокловым мечом, считая минуты.
H15705, N310, O6500, C2250, Ca63, P48, K15, S15, Na10, Cl6, Mg3, Fe1,
Этой химической формулой описывается весь человек, со всеми его тайнами и мечтами. Крошечные, незаметные различия в расположении элементов строго индивидуальны. Процесс Буонаротти трансформирует эту тонкую сущность в некий необъяснимый алгоритм, в поток чистой информации…
— У нас с собой будут только те вещи, что нам удалось получить, — сказала я. — И нет причин, почему нам нельзя есть мясо и овощи, раз уж наши тела станут родственны планете.
— Мы можем материализоваться в тысячах миль друг от друга, — предположила Хильда.
— Китти говорит, что аппараты Буонаротти этого не допускают.
Китти по кличке «Флик» рассказала нам, кто она такая. Я-то всегда это знала, но помалкивала. Она была нейробиохимиком очень высокой квалификации. Попробуйте с трех раз догадаться о ее криминальной специализации. Мне приходилось преодолевать непроизвольное отвращение, которое она у меня вызывала, я слишком хорошо представляла, к чему приводит применение тяжелых наркотиков. Они с Ахмедом знали о процессе Буонаротти больше, чем все остальные, вместе взятые. Ахмед после своего первого и последнего высказывания вообще отказывался разговаривать на эту тему, Китти же сообщила нам кое-какую информацию. По ее словам выходило, что группы, подобные нашей, будут «приземляться» кучно, в одном районе, поскольку между их членами вырабатываются прочные психические связи.
Мы были в каюте у Хильды. Она лежала на мне — одна из немногих удобных позиций на этой узкой койке. Шла шестая «ночь», а может, седьмая. Улыбаясь, она погладила меня по носу.
— О да, капитан. Это очень способствует поднятию боевого духа. Но на самом-то деле ты же не знаешь.
— Я знаю, что снаружи холодно, а здесь тепло.
Я подвинула ее так, что мы оказались лицом к лицу, и занялась с ней любовью. Глаза я закрыла и вся отдалась во власть чувств. Внутренним зрением я видела разноцветные звезды, ощущение висящего над головой дамоклова меча усиливалось, и во тьме разрастались неведомые мне прежде страхи. Что с ней не так, что это за неизлечимый генетический сбой? За что ее приговорили? Она до сих пор страдала амнезией; что за кошмар она никак не решается вспомнить? О, станешь ты змеей или волчицей в моих объятьях…[83] В памяти возникли слова из старой песни, потому что я боялась ее, и глаза были закрыты, чтобы не видеть, кого же я прижимаю к себе…
Ее кожа изменилась. Грубая, косматая шерсть лезла мне в нос, мешая дышать. Ощущение снова сменилось. Теперь она стала скользкой, чешуйчатой и сухой. Я подскочила и отпрянула от нее. Ударила по выключателю, врубая свет. И уставилась на нее, не веря своим глазам.
О Боже!
— Я сплю? — прохрипела я. — Или у меня галлюцинации?
Покрытая шерстью и чешуей невообразимая, гротескная тварь покачала головой и плавно перетекла в форму человеческого существа — девушки в красной ночной рубашке.
— Нет, — сказала Хильда. — Я превратилась в то, о чем ты думала, я потеряла контроль…
Хильда… Нет, это было что-то иное, текучее, как вода.
— Я говорила тебе о генетическом заболевании. Вот так оно и выглядит.
— О Боже, — выдохнула я. — И ты можешь читать мои мысли?
Ее губы сложились в жесткую усмешку. Она была Хильдой, но одновременно и кем-то другим — старше, хладнокровнее, все еще девятнадцатилетней, но с гораздо большим жизненным опытом.
— Запросто, — ответила она. — Теперь мне это ничего не стоит.
Я старалась говорить спокойно.
— Что ты такое? Меняющая… меняющая форму? Или, о Боже, едва могу выговорить — оборотень?
— Не знаю, — сказала эта новая Хильда; в ней все еще проглядывала странная текучесть. — Мои родители тоже не понимали, в чем дело. Но я много размышляла об этом и прочитала кое-какие труды по новой науке. В итоге я пришла к выводу, что произошло то, о чем как-то говорил Коффи, помнишь? При переносе Буонаротти субстанция, которую Карпазян называет душой, распадается на части. В результате появляются чудовища. Только образуются-то они не вблизи тороида, а рождаются на Земле. Правительство пытается их искоренять, и вот перед тобой плод его усилий. Руфь, я не собиралась тебя дурачить. Я пришла в себя только здесь, на станции, не помня ничего. И я любила тебя…
Я чувствовала непреодолимое желание схватить свои вещи убежать.
— Ты ничего мне не говорила.
— Так я же не знала! Я нашла эти рубашки, поняла, что это очень странно, делала попытки поговорить с тобой, но даже тогда я ничего не знала. Память вернулась только сейчас.
— Зачем они послали тебя сюда? Почему просто не убили?
— Думаю, они боялись. — Хильда рассмеялась, но ее смех тут же перешел в слезы. — Не знали, как я себя поведу и что сделаю, когда меня будут пытаться прикончить. Так что они сочли за лучшее отослать меня подальше, очень-очень далеко. Ведь что получается? Мы же мертвы, Руфь. Ты мертва, я мертва, а все остальное — сказки. Какое теперь имеет значение, что я — нечто запрещенное? Нечто, чему не следовало и появляться на свет?
«Запрещенная, запрещенная…»
Я протянула к ней руки, я тоже плакала.
«Обними меня как можно крепче». Все вокруг разваливается, плоть и кости, керамика, что подается, как мягкий металл, гладкость атласа, все исчезает…
Как будто бы никогда и не существовало.
Прямиком, значит, на ориентацию. Здесь не было конвойных, только визуализированные программы тюремной компьютерной системы «Сковородной Ручки». Тем не менее мы покорно шли по коридору с тусклыми зеленоватыми стенами, ведущему в камеру переноса. Всего нас было порядка ста человек. Мы легли в капсулы, похожие на гробы. Мы не уносили с собой в мир иной ничего, кроме образов немногих разрешенных нам предметов, накрепко запечатленных у нас в мозгах. Я находилась в полном сознании. Ну и где тут ориентация? Задвинулась крышка, и я внезапно поняла, что никакой отсрочки приговора не предусмотрено, что он уже исполняется. Конец.
Я проснулась и лежала совершенно неподвижно. Я и не собиралась шевелиться, потому что не хотела вдруг обнаружить, что меня, например, парализовало, или я похоронена заживо, наконец, что я в сознании, но мертва. Заключите меня в скорлупу ореха, и я буду чувствовать себя повелителем бесконечности.[84] Я не просила сна, но мгновением позже оказалась в объятиях Хильды. А может, ориентация еще и не начиналась, мелькнула трусливая мысль. Поверхность, на которой я лежала, не подавалась под весом тела, как фиброкерамическое дно капсулы, мое лицо овевал прохладный ветерок, и свет падал на закрытые веки. Я открыла глаза и увидела траву, то есть голубоватого цвета стебельки какого-то растения высотой сантиметров двадцать, очень похожего на земную траву. Они покачивались на легком ветерке. Вокруг меня приподнимались и садились воскресшие, очень похожие на персонажи какой-нибудь средневековой картины на библейскую тему. Моя группа была в сборе: нас окружало множество тел, по преимуществу женских, — груз целого корабля, прибывшего в Ботани-Бей. Мой долгий сон все еще был свеж в памяти, я помнила его со всеми подробностями. Однако воспоминания уже начали таять, как это обычно происходит со снами. Я заметила у себя на рукаве капитанскую повязку. И рядом была Хильда. Я вспомнила слова Китти о том, что группы, подобные нашей, объединяет психическая связь. Группы, подобные нашей, — система определяла их членов как лидеров, действующих на основе общего согласия. Я поняла, что происходило, пока я спала, но не поверила в это. Я пристально смотрела на девушку с косичками цвета гречишного меда, изменяющую форму, джокера, мою любовницу.
«Если я — капитан этой разношерстной команды, — подумала я, — то кто же такая ты…»
Дэрил Грегори{23}ИЛЛЮСТРИРОВАННАЯ БИОГРАФИЯ ЛОРДА ГРИММА(Пер. Евгения Зайцева)
Двадцать второе вторжение в Тровению началось с единственного багряного росчерка, подобно стремительному мазку кисти окрасившего серое небо. Огненная полоса протянулась через весь остров с запада на восток и ушла в море. Прогремел отзвук далекого взрыва, и над заводом по переработке рыбы взметнулась встревоженная и крикливая птичья стая.
— Это было… — произнесла Лена, — то что я думаю, да?
— Что, Лен, никогда не видела У-мена? — спросил Юрго.
— Своими глазами — никогда, — девятнадцатилетняя Елена Пендарева была не только младше всех прочих членов бригады минимум на двадцать лет, но к тому же оказалась среди них единственной представительницей слабого пола. Она, как и еще пятеро сварщиков, обедала, расположившись на мостках на высоте ста десяти метров, над плечом «Слейбот Прайма». Гигантский робот — последнее слово в области военных исследований — все еще не был завершен, и его неокрашенную «кожу» пятнали следы птичьего помета, в нагрудных нишах выл ветер, а недоделанная голова была покрыта простым брезентом.
Именно Юрго пришла мысль перекусить прямо на сварочной площадке. Торопиться было некуда: вот уже пятый день из литейной не присылали бронепластину для Слейбота, и сварочной бригаде оставалось лишь проверять свое оборудование, да резаться в карты до той поры, пока охрана не отпустит их по домам.