Кулаап склоняется над встроенным в салон автомобиля компьютером, вводит пароль. Она очень красивая, в черном платье, облегающем бедра, с тонкими бретельками, ласкающими нежные обнаженные плечи. Я словно оказался в фильме. Она стучит по клавишам. Экран начинает светиться, показывает задние фары машины: вид с камер преследующих нас папарацци.
— Ты знаешь, что я ни с кем не встречалась уже три года?
— Да, знаю, читал биографию на веб-сайте.
Она улыбается:
— А теперь я вроде как нашла себе соотечественника.
— Но мы же не на свидании, — протестую я.
— Естественно, на свидании. Я иду на предположительно тайную встречу с милым и таинственным молодым человеком из Лаоса. И посмотри на этих папарацци, преследующих нас, они тоже интересуются, куда мы направляемся и что собираемся делать. — Она вбивает еще один код, и теперь мы можем видеть репортеров, изображение идет с камер, установленных на лимузине. — Фэны хотят видеть, какая у меня жизнь.
Я могу представить, как сейчас выглядит водоворот: там все еще царствует история Марти, но уже загорается дюжина посторонних сайтов, и в центре всего этого волнующий репортаж о Кулаап, притягивающий ее фанатов, которые сейчас жаждут знать непосредственно от нее, что же происходит. Она поднимает зеркало, осматривает себя, а потом улыбается на камеру смартфона:
— Привет всем. Похоже, мое прикрытие накрылось. Просто подумала, что вам будет интересно. Я сейчас отправляюсь на свидание с приятным молодым человеком. Расскажу вам, как все прошло. Обещаю. — Она переводит камеру на меня. Я глупо на нее смотрю, Кулаап смеется. — Скажи привет и до свиданья, Онг.
— Привет и до свиданья.
Она опять хохочет, машет в камеру.
— Люблю вас всех. Надеюсь, ночь у вас будет такая же хорошая, как у меня. — Закрывает мобильник и отправляет ролик на свой веб-сайт.
Это вообще ничего. Не новость, не сенсация, тем не менее, когда она включает наладонник и открывает очередное окошко, показывая свою собственную мини-версию водоворота, я вижу, как ее сайт загорается от трафика. У нее не такая мощная версия программы, как в «Майлстоуне», но все-таки она дает впечатляющий взгляд на информацию, связанную с тэгами Кулаап.
— Где твой канал? Давай посмотрим, сможем ли мы поднять тебе рейтинг.
— Ты серьезно?
— Марти Мэкли сделал для меня гораздо больше. Я сказала ему, что помогу. — Она смеется. — Ведь мы не хотим, чтобы тебя отослали обратно в черную дыру, не правда ли?
— Ты знаешь о черной дыре? — Я не могу скрыть удивления.
Ее улыбка почти печальна:
— Думаешь, если я кладу ноги на мебель, то уже не беспокоюсь о своих родственниках дома? Что меня вообще не интересует то, что происходит?
— Я…
Она качает головой:
— Ты действительно недавно сошел с самолета.
— А ты заходишь на сайт «Джумбо кафе»… — Я замолкаю, это кажется невероятным.
Кулаап склоняется ближе:
— Мой ник — «Друг Лаоса». А твой?
— «Литтлксанг». Я думал, «Друг Лаоса» — мужчина…
Она опять смеется, а я шепчу ей почти на ухо:
— Правда, что семья выбралась оттуда?
— Совершенно точно. У меня в поклонниках генерал тайской армии. Он все мне рассказывает. У них там пост прослушки. Ну и частенько посылают разведчиков через границу.
Я чувствую себя так, словно оказался дома.
Мы заходим в маленький лаосский ресторан, все узнают Кулаап, обступают ее, а владелец просто выставляет папарацци за дверь, когда они становятся слишком наглыми, и закрывает заведение. Мы проводим вечер, вспоминая о Вьентьяне. Выясняем, что оба любили есть лапшу у одного торговца на Каэм Кхонг. Что она любила сидеть на берегу Меконга и хотела стать рыбаком. Что мы ходили к одним и тем же водопадам за город по выходным. Что приличного там-мак-хунга[17] за пределами Лаоса не найти. Кулаап — прекрасная собеседница, очень живая и непосредственная. Странная, как любая американка, но с добрым сердцем. Периодически мы фотографируем друг друга и постим снимки на сайтах, подкармливая аудиторию. А потом снова садимся в лимузин, папарацци опять вокруг нас. Повсюду вспышки камер. Люди выкрикивают вопросы. Я горжусь тем, что нахожусь рядом с этой красивой умной женщиной, которая знает больше кто-либо о ситуации на нашей родине.
В машине Кулаап просит меня открыть бутылку шампанского и разлить его по бокалам, а сама тем временем открывает водоворот и изучает результаты нашего свидания. Она модифицировала программу, теперь следя и за моим сайтом.
— Ты уже получил на двадцать тысяч читателей больше, чем вчера.
Я сияю. Она продолжает считывать результаты и чокается со мной:
— О, кто-то уже сосканировал твое лицо. Ты теперь знаменитость.
Мы выпиваем. Я краснею от вина и счастья. У меня будет столь вожделенный Джэнис рейтинг. Как будто бодхисатва спустился с небес, чтобы меня не выгнали с работы. Мысленно я говорю спасибо Марти за его щедрость. Кулаап наклоняется ближе к экрану, наблюдая за мерцающим контентом. Открывает еще одно окошко, начинает читать. Хмурится.
— А что за хрень ты пишешь?
Я отшатываюсь от неожиданности и пожимаю плечами, спохватившись:
— О правительстве, в основном. Иногда о защите окружающей среды.
— Например?
— Прямо сейчас я работаю над репортажем о глобальном потеплении и Генри Дэвиде Торо.
— А мы разве не решили эту проблему?
Я в замешательстве:
— Какую проблему?
Лимузин поворачивает на Голливудский бульвар, нас толкает друг к другу, а мотоциклисты с камерами окружают машину, словно рыбная стая. Они непрерывно щелкают затворами, снимая. Сквозь тонированное стекло папарацци кажутся светлячками, вспышками еще меньшими, чем мои истории в водовороте.
— В смысле, разве это уже не прошлое? — Она пригубила шампанское. — Даже Америка сейчас сокращает выброс отходов. Все знают, вот в этом проблема. — Кулаап хлопает по подлокотнику. — Налог на выбросы углекислого газа с моего лимузина, например, утроились, даже несмотря на гибридный двигатель. Все соглашаются, что вот это проблема. И мы ее решаем. О чем тут писать-то?
Она — американка и вобрала в себя их хорошие черты: оптимизм, желание идти вперед, создавать собственное будущее. И все плохие: странное невежество, нежелание верить, что можно себя вести не только, как дети.
— Нет. Ничего не решено. Все становится хуже. Хуже с каждым днем. А те изменения, которые мы делаем, производят малый эффект. Может, они слишком малы, а может, уже слишком поздно. Все становится хуже.
Она пожимает плечами:
— Ну, я о таком не читала.
Мне стоит больших усилий не показать своего раздражения. Я указываю на экран:
— Естественно, ты о таком не читала. Посмотри на рейтинг моей рассылки. Люди жаждут радостных историй. Забавных. Не таких, как пишу я. И поэтому мы все создаем то, что хочешь читать ты, то есть ничто.
— И все-таки…
— Нет, — я резко машу рукой. — Мы, новостники, очень умные мартышки. За твои прекрасные глаза и пару кликов мы сделаем то, что ты хочешь. Создадим хорошие новости, которые ты сможешь использовать, продать. Новости «золотой триады». Расскажем, как лучше заниматься сексом, лучше есть, лучше выглядеть, стать счастливее, или как медитировать — ведь это так просвещает. — Я непроизвольно кривлюсь. — Хочешь узнать о технике медитаций во время прогулки или о Дабле ДиПи? Мы обеспечим.
Она начинает смеяться.
— Почему ты смеешься надо мной? — злюсь я. — Я не шучу!
Она машет рукой:
— Знаю, знаю, но ты сейчас упомянул Дабла… А, не бери в голову.
Я замолкаю. Хочу продолжить, рассказать о своих переживаниях, но слишком смущен из-за утраты самообладания. Я потерял лицо. Не привык быть таким. Привык контролировать эмоции, но теперь стал американцем, таким же инфантильным и вспыльчивым, как Джэнис. И Кулаап смеется надо мной.
Я пытаюсь держать себя в руках:
— Думаю, мне пора домой. Кажется, наше свидание окончено.
Она улыбается и трогает меня за плечо:
— Не надо так.
Часть меня кричит, что я — полный идиот, а отказываться от такой возможности безрассудно и глупо. Но есть что-то еще, что-то насчет лихорадочного перелистывания сайтов, подсчета кликов и дохода с реклам. Оно кажется мне нечистым. Словно отец сидит сейчас с нами в машине и осуждает. Спрашивает, разве ради кликов направлял он статьи о пропавших друзьях в газеты.
Неожиданно для себя я слышу собственный голос:
— Я хочу выйти. Мне не хочется поднимать рейтинг так.
— Но…
Я смотрю на нее:
— Я хочу выйти. Сейчас.
— Прямо здесь? — Она сердится, а потом пожимает плечами. — Как хочешь.
— Да. Спасибо.
Кулаап говорит водителю остановиться. Мы молчим от неловкости, не знаем, что сказать.
— Я пришлю костюм обратно.
Она грустно улыбается:
— Не стоит. Это подарок.
Я чувствую себя еще хуже, униженным еще больше, отказываясь от ее щедрости, но все равно вылезаю из лимузина. Вокруг меня трещат фотокамеры. Пятнадцать минут славы, тот самый момент, когда каждый фанат Кулаап смотрит только на меня. Полыхают вспышки.
Я отправляюсь домой, а папарацци выкрикивают вопросы.
Через пятнадцать минут я действительно остаюсь в одиночестве. Думаю вызвать такси, но потом отдаю предпочтение ночи. Решаю пройтись по городу, который никогда никуда не придет. На углу покупаю кукурузную лепешку с сыром и несколько мексиканских лотерейных билетов, мне нравятся лазерные изображения масок Дня Мертвых. Этот праздник всегда мне напоминает о том, что я, как буддист, не должен забывать: все мы, в конце концов, станем трупами.
Покупаю три билета, на одном выигрываю сто долларов, которые могу получить в любом киоске «ТелМекс». Хороший знак. Даже если удача от меня ушла вместе с работой, а Кулаап оказалась не такой уж бодхисатвой, я все равно чувствую себя счастливчиком. Словно отец идет рядом со мной по прохладным улицам Лос-Анджелеса, мы снова вместе, у меня лепешка и билет, у него сигарета «А Дэнг» и спокойная улыбка игрока. Каким-то образом я чувствую, что он меня благословляет.