— Но почему это произошло у нас? — спросил Генри. Тот же вопрос уже задавала Керри.
— У меня есть теория, — ответил Дибелла, и собственный голос прозвучал для него странно. — Она основывается на наблюдении Керри, что никто младше восьмидесяти лет не был этим… затронут. Если это какое-то сверхсознание… которое приближается к Земле… — Он не смог договорить. Все это слишком глупо.
И все это слишком реально.
Генри Эрдман явно не опасался ни глупости, ни реальности — что, похоже, слилось воедино. Он сказал:
— Вы хотите сказать, что оно направляется сюда, потому что «сверхсознание» развивается только среди стариков, а в наше время стариков гораздо больше, чем когда-либо?
— Впервые в истории вы, кому за восемьдесят, превысили один процент популяции. Вас в мире сто сорок миллионов.
— Но это все равно не объясняет, почему здесь. Или почему мы.
— Бога ради, Генри, все должно где-то начаться!
— Все точки разветвления локальные, — заметил Джерачи, удивив Дибеллу. — Одна двоякодышащая рыба стала больше дышать воздухом, чем водой. Один пещерный человек изобрел топор. Всегда есть нексус, ядро. Может быть, таким нексусом являетесь вы, доктор Эрдман.
Керри взглянула на Джерачи, наклонив голову.
— Может, и так, — устало согласился Генри. — Но я не единственный. Я не был главным выключателем той энергии, что погубила самолет. Я был всего лишь одной из параллельно соединенных батарей.
«Эрдмана успокаивают научные аналогии», — подумал Дибелла. Жаль, что нечему успокоить его.
— Я думаю, что Эвелин стала выключателем, открывшим сейф с ожерельем Анны Черновой, — предположила Керри.
Лицо Джерачи напряглось. Но он сказал:
— Все это какая-то бессмыслица. Я не могу зайти настолько далеко.
Запавшие глаза Генри стали жесткими.
— Чтобы попасть в эту точку, молодой человек, вам нет необходимости забираться настолько далеко, насколько пришлось мне. На этот счет можете мне поверить. Но я почувствовал то… сознание. Эта информация кажется смешной, но она реальна. А те сканы мозговой активности, что добывает здесь доктор Дибелла, даже не смешные. Это факты.
Вполне может быть. Сканы мозговой активности, которые Дибелла регистрировал у лежащих без сознания стариков, пока этот взбешенный идиот Джемисон не застукал его и не вышвырнул, оказались более грубой версией скана Эвелин Кренчнотед в ЯМР-томографе. Почти полное отключение таламуса, служащего передаточной станцией для поступающей в мозг сенсорной информации. То же самое в задних теменных долях мозга. Мощная активность в задней части мозга, особенно височно-теменных областях, мозжечковой миндалине и гиппокампе. Картина стремительного перехода в мистическое эпилептическое состояние. И настолько же отличается от обычной картины в коматозном состоянии, как черепаха в роли космического корабля.
Дибелла сильно потер лицо ладонями, словно это могло привести в порядок его мысли. Опустив руки, он сказал:
— Одиночный нейрон не обладает разумом, это даже не очень-то впечатляющая биологическая конструкция. Он всего лишь преобразует один тип электрического или химического сигнала в другой. И все. Но нейроны, объединенные в мозг, могут порождать невероятно сложные состояния. Нужно лишь достаточное количество нейронов, чтобы сознание стало возможным.
— Или достаточное количество стариков для этого «группового сознания»? — спросила Керри. — Но почему только стариков?
— Да откуда мне это знать, черт побери? — буркнул Дибелла. — Может быть, мозгу необходимо накопить достаточно опыта и переживаний, достаточно чистого времени.
— Вы читали Достоевского? — спросил Джерачи.
— Нет. — Джерачи ему не нравился. — А вы?
— Читал. Он писал, что у него были моменты, когда он испытывал «пугающую» ясность и восторг, и что он отдал бы всю жизнь за пять секунд такого состояния, не считая при этом, что цена слишком высока. Достоевский был эпилептиком.
— Да знаю я, что он был эпилептиком! — огрызнулся Дибелла.
— Генри, вы его сейчас чувствуете? — спросила Керри. — То существо, которое приближается?
— Нет. Совершенно ничего. Очевидно, между нами нет квантового сцепления в любом классическом смысле.
— Тогда, может быть, оно улетело?
— Может быть. — Генри попытался ей улыбнуться. — Но вряд ли. Я думаю, что оно летит за нами.
— Что значит «летит за нами»? — скептически осведомился Джерачи. — Это ведь не наемный убийца какой-нибудь.
— Я сам не знаю, что имел виду, — раздраженно ответил Генри. — Но оно здесь будет, и скоро. У него нет времени ждать. Сами посмотрите, что мы натворили… тот самолет…
Керри сжала пальцы Генри:
— И что оно сделает, когда прилетит?
— Не знаю. Откуда мне знать?
— Генри… — начал было Джейк.
— Меня больше волнует, что мы можем сделать до его прибытия.
— Включите CNN, — сказал Джерачи.
— А вам не надо сейчас быть где-нибудь в другом месте, детектив? — с намеком вопросил Дибелла.
— Нет. Если это действительно происходит.
На это ему никто не смог возразить.
В 21.43 в городе в двухстах милях от них отключилась электросеть.
— Без очевидных причин, — сообщил диктор CNN, — учитывая хорошую погоду и отсутствие любых признаков…
— Генри? — спросила Керри.
— Я… я в порядке. Но я его чувствую.
— Сейчас события происходят все дальше, — заметил Джейк. — То есть если это… если это было…
— Оно, — коротко подтвердил Генри. Лежа на диване, он закрыл глаза. Джерачи смотрел на экран телевизора. Есть никому из них не хотелось.
В 21.51 тело Генри резко дернулось, и он вскрикнул. Керри всхлипнула, но Генри тут же произнес:
— Я… в сознании.
Никто не осмелился прокомментировать его слова. Через семь минут по CNN сообщили экстренную новость: рухнул мост через Гудзон, вместе с шедшим по нему поездом.
За следующие несколько минут на лице Генри отразилась быстро меняющиеся эмоции: страх, восторг, гнев, удивление. Выражения лица были настолько четкими и одновременно настолько искаженными, что иногда Генри Эрдман был совершенно на себя не похож. Джейк напряженно размышлял, надо ли заснять все это на камеру мобильника, но так и не шевельнулся. Керри опустилась на колени возле дивана и обняла старика, как будто хотела его удержать.
— Мы… ничего не можем поделать, — выдавил Генри. — Если кто-то достаточно сильно подумает о… Господи!
Свет и телевизор погасли. Заверещала тревожная сигнализация, за ней сирены. Потом лицо Генри осветил тонкий луч — у Джерачи был при себе фонарик. Все тело Генри конвульсивно содрогнулось, но он открыл глаза. Дибелла едва расслышал его шепот:
— Это выбор.
Осталось только предложить выбор. Корабль не понимал этой необходимости — как может любая одиночная частица сделать иной выбор, кроме как стать частью единого себя? Прежде такого не случалось никогда. Рождающиеся сущности радостно объединялись. Ход эволюции всегда шел в направлении большей сложности. Но здесь выбор должен стать последним возможным действием — для этого незаконнорожденного и неуправляемого существа. Если оно не выберет слияние…
Тогда уничтожение. Ради сохранения самой сущности сознания, которая есть сущность всего.
Эвелин, всегда побаивавшаяся больниц, отказалась поехать туда на «проверку» после того, как все попадали в обморок. Да, это был всего лишь обморок, и не стоит из-за такого лишний раз волноваться, это лишь…
Она замерла на полпути между кухонным столом и микроволновкой. Сотейник выпал из рук и разбился.
Свет вернулся, тот самый свет, что привиделся ей, когда она была в обмороке. Но только это был не свет, и не сон. Это было в ее сознании, и это было ее сознанием, и она была им… всегда была им. Как такое может быть? Но это наполняло ее, и Эвелин совершенно точно знала, что если она присоединится к нему, то уже никогда не будет одинока. Ей не требовались слова, они никогда ей не требовались, ей нужно лишь сделать выбор и отправиться туда, где ее истинное место…
Кто же знал?
И бывшая Эвелин Кренчнотед радостно стала частью тех, кто ее ждал. Ее тело рухнуло на усеянный лапшой пол.
В трущобах Карачи на куче чистых тряпок в хижине лежал старик. Его беззубые десны шевелились, но лежал он молча. Всю ночь он ждал одиночества, чтобы умереть, но теперь, получается, на самом деле он ждал чего-то иного — чего-то большего, чем даже смерть, и очень старого.
Старого. Оно искало старых, и только старых, и беззубый старик знал почему. Только старые заслужили такое, заплатили за это единственной стоящей монетой: накопив достаточно горя и печали.
И он с облегчением выскользнул из своего разрушенного болью тела в эту древнюю открытость.
«Нет. Не дождетесь», — подумал Боб. Нечто, вторгшееся в его разум, ужасало его, а ужас пробудил в нем ярость. И пусть они — кто бы они ни были — испытывают на нем все свои дешевые трюки, они ничуть не лучше профсоюзных переговорщиков. Предлагают соглашения, которые никогда не будут выполнены. Пытаются его одурачить. И никуда он не отправится, никем не станет, пока не будет знать точно, в чем суть сделки, чего эти ублюдки хотят.
Они его не получат.
Но тут он ощутил, что произошло нечто еще. И понял, что это было. Сидя в больничной палате, Боб Донован закричал:
— Нет! Анна… не надо!
Его разум напрягался и сопротивлялся, пока чужое нечто не покинуло его. Он остался один.
В роскошном особняке в Сан-Хосе мужчина резко сел на кровати. Несколько секунд он просидел в темноте совершенно неподвижно, даже не замечая, что цифры на часах и индикаторы на декодере цифрового кабельного телевидения не светятся. Его переполняли изумление и восторг.
Ну конечно — и как только он не понял этого раньше? Он, который долгими ночами с азартом отлаживал компьютеры еще в те времена, когда в них использовались электронные лампы — как он мог такое упустить? Он не вся программа, а лишь одна строчка в ней! И программа может работать, лишь когда содержит все строки, никак не раньше. Он всегда был лишь фрагментом, а теперь здесь появилось целое…