Мфмннги — так жабы называли самих себя. Затем Большой Си произнес еще целую серию предельно безумных звуков, и я уже начал опасаться, что он тоже спятил, когда со стула поднялась пожилая жаба в приталенном черном костюме, кивнувшая Большому Си. Только тогда я понял, что эта жуткая какофония была ничем иным, как ее именем.
— Пожалуйста, поднимитесь к нам! — сказал Большой Си, и жаба, взбежав на сцену, обняла контрабас Джей Джея трехпалыми лапами и провела по струнам, проверяя звучание.
— Чертовски жаль, — прошептал Уинслоу Джексон, альт-саксофонист, сидевший рядом со мной. В нашем бэнде он был единственным, за исключением Тортона, кто уже летал прежде. — Сколько раз мне приходилось видеть, как парни заканчивают вот так.
— Как «так»? — спросил я, опасаясь услышать, что какая-нибудь хрень проникла на корабль из космоса и сожрала мозги Джей Джея.
— Скорее всего, он забыл принять пилюли, — сказал Джексон, качая головой. — Чудовищная ошибка.
Неужели, забыв принять таблетку, можно было настолько спятить? Никогда прежде не слышал о подобных препаратах, и, если честно, на тот момент я был уже вовсе не уверен, что то действительно были какие-то медикаменты. А что, думал я, если все равно распрощаюсь с рассудком, даже ежедневно глотая эти пилюли? Бедняга Джей Джей. Я даже не знал, увижу ли его когда-нибудь снова, но времени на беспокойство уже не оставалось: Большой Си вновь обратился к публике, и мне пришлось приготовиться играть.
— Прежде чем вы окунетесь в музыку, хотел бы донести до вашего сведения важную новость! Мы вышли на орбиту Марса! — проревел Тортон в микрофон, и большой участок стены за его спиной внезапно стал прозрачным. Все повернулись так, чтобы видеть красную планету. Все, кроме Большого Си, который продолжал вещать о том, как здорово вновь сыграть для Марса и какое наслаждение при этом он каждый раз испытывает.
Марс. Мы повисли возле него. У меня просто дух перехватывало.
— А сейчас мы попросим присоединиться к нам одного особенного гостя, — произнес Большой Си.
В зале поднялась низкорослая, особо уродливая жаба, сжимавшая подмышкой фагот, и направилась к нам. На ней был роскошный коричневый пиджак, обтягивающий так, что просто твою мать, и коричневая же фетровая шляпа, идеально сочетавшаяся с зеленой, как папоротник, кожей существа. Поднимаясь на сцену, инопланетянин слегка помахивал крошечным хвостиком.
— Пожалуйста, поприветствуем Мммхмхннгна Тяжелые Брови, — сказал Большой Си. Эти чуждые имена становилось все проще и проще выговаривать, что мне уже переставало нравиться.
Большой Си повернулся к нам, щелкнул пальцами на счет два и четыре, а затем громко прошептал: «Звездная пыль». Мы все вскинули инструменты, и распорядитель кивнул. Ритм-секцию мы заиграли, лишь слегка расплываясь. Ведущую линию обычно исполнял тенор-саксофонист, а стало быть — я, но конечно же, если в концерте принимает участие особый гость, то и вести будет он. Так что мне не оставалось ничего иного, кроме как импровизировать наравне с остальными саксофонистами.
Фагот звучал преотвратно, завывая, точно избиваемая пьяным хозяином собака. Это не музыка. По-другому и не скажешь. Мммхмхннгн играл, настолько расплываясь, что воцарялась подлинная какофония. Мелодия не строилась, и я не мог найти в ней ни ритма, ни гармонии, ни полифонических контрастов. Точно потоки белого шума, наложенные друг на друга. Клянусь, меня мутило от одного только звука. Мотив жаба завершила высоким «ми» и столь же высокими «фа-натурэль» и «ре-диез» одновременно. И поверьте, этот чудовищный диссонанс звучал всю концовку мелодии, а потом и еще две минуты после того, как вся остальная группа прекратила играть.
И когда все стихло, жабья публика восторженно закричала, завыла и замахала щупальцами, что в их обществе служило эквивалентом оваций. Мне оставалось только смириться с тем, что впереди предстояла совершенно дерьмовая ночка.
Джей Джей появился спустя пару недель. Я заметил его пьющим кофе в одном из баров, когда мы с Моникой возвращались обратно после осмотра витрин под куполом марсианской станции. По правде сказать, мне нечего и не на что было покупать — все это ждало меня только по прибытии на Землю. Но для меня тогда все было в диковинку, и я даже подобрал там настоящий марсианский камень. Кстати, я по-прежнему храню его у себя дома.
— Привет, — обратился я к Джей Джею.
Он посмотрел на меня, моргнул и втянул ноздрями воздух.
— Здравствуй. Как поживаешь? Увидимся завтра на репетиции, — и с этими словами он вновь обратился к своему кофе, словно я уже давно ушел.
Каким бы странным ни было его поведение, я все равно не сразу поверил Большому Си, когда тот сказал мне, что это уже вовсе не Джей Джей.
— Пускай он и выглядит в точности так же и говорит неотличимо, но это не твой друг, — объяснил Тортон. — Они сделали нечто вроде живой копии, вырезав из нее все недостатки. Теперь даже образ его мыслей ближе к ним, чем к нам. Это во всех смыслах не Джей Джей. Уже нет. Смирись.
Мне тогда подумалось, что Большой Си провел на этих кораблях столько времени, что и сам уже окончательно свихнулся. Но теперь, вспоминая тот разговор, я и сам понимаю, что мой друг действительно изменился. Его манера речи стала напоминать мне белых адвокатишек, вечно равнодушных и предельно вежливых. И на следующей репетиции он играл без души. Никакой оригинальности, ни единой искры. Я проследил за его музыкальной линией, а вернувшись к себе, переслушал несколько пластинок, и могу вам сказать одно: с момента своего возвращения Джей Джей ни разу не сыграл ничего такого, что прежде в точности так же не было бы исполнено кем-то другим.
Но окончательно я убедился, что его больше нет, когда увидел, как он развлекается. Определенные сомнения закрадывались и раньше, но они так и не собирались в единое целое до того вечера, когда я решил отдать ему несколько одолженных пластинок Мингуса. Я постучался в его дверь, но, хотя мне было известно, что он там, никто не ответил.
Тогда я заглянул внутрь и обнаружил его лежащим на кровати в обнимку с двумя жабами. Те опутали своими щупальцами его шею и ноги и старательно вылизывали глазастыми языками его шарики… Я захлопнул дверь, и меня чуть не вырвало.
Конечно, Джей Джей, как и все музыканты, с какими мне доводилось играть, был редкостным извращенцем и без всяких сомнений мог устать от целибата, пропагандируемого этими космическими мусульманами. Быть может, у него яйца уже гудели так, что сносило крышу. Вот только он никогда даже и в мыслях не держал, чтобы перепихнуться с жабой. После того случая я все-таки понял, что Джей Джей потерян.
Когда спустя пару дней я встретился с Моник в зале отдыха, она стояла, глядя на звезды. Она не появлялась уже полторы недели, а у меня не было возможности спуститься на французский этаж. Тем временем мы уже направлялись к Юпитеру. Как рассказал мне Большой Си, на то, чтобы добраться до места, должно было уйти порядка месяца или двух, а остановка там продолжалась около недели. На лунах, говорил он, есть что посмотреть и чем заняться, и кое-что из этого ни в коем случае нельзя пропускать.
— Детка, где же ты была? — спросил я.
— Дела, — ответила она. — Очень много дел.
— И что же это за дела? — как можно более невинным тоном произнес я.
— Одна из наших девочек — она заболела. И ее увели эти les grenouilles.[113] — Моник скривила личико.
— Должно быть, забыла принять таблетки, — пробормотал я себе под нос.
— Euh? Quoi? — произнесла Моник. Я удивился и посмотрел на нее. — Que dis-tu?[114]
— Говорю, должно быть, она забыла принять пилюли. Ну, как Джей Джей тогда.
— Non, — ответила она. — Один из крокодилов…
— Жаб… — поправил я.
— Жаб, oui, les grenouilles, один из жаб пригласить ее в свою комнату, а она ответила non и на следующий день была очень больна. — В моей голове внезапно всплыло воспоминание о Джей Джее с этими щупальцами, оплетающими его ноги и лезущими в рот. Мне становилось мерзко от одной мысли об этом.
— Но ты-то в порядке, да, детка? — Я взял ее за руку.
Она повернулась и посмотрела на меня глазами, зелеными, точно китайский нефрит.
— Я хочу домой, — сказала она, сжимая мою ладонь. — Я не знаю, как ты можешь влюбляться на этом корабле. И не понимаю как можно хотя бы поверить в возможность любви в таком жутком месте.
— Крошка, пойдем со мной, — сказал я.
— Oui, я пойду. Но я не буду любить тебя, Робби, — отозвалась она, стискивая мою руку чуть сильней. — И ты не должен любить меня.
С этими словами она отвернулась и еще какое-то время рассматривала звезды.
Месяц, в течение которого мы добирались до Юпитера, пролетел с пугающей быстротой, проведенный мной в занятиях нелепым, размытым сексом и столь же нелепых выступлениях. Джей Джей, когда играл, неизменно был печален и серьезен, а эта тупая, вонючая жаба, Мммхмхннгн Тяжелые Брови как минимум раз в неделю визжал на своем чертовом фаготе. Джаз-бэнд по-прежнему работал как хорошо смазанная машина и ни разу не выдал дурной ноты, но что-то уже пошло не так, и все это чувствовали.
Однажды, прямо посреди нашего выступления, Большой Си устроил публике очередной сеанс напыщенной болтовни, в которой был так силен, а потом стена вновь стала прозрачной, и клянусь, Юпитер — сраный Юпитер — завис прямо перед нами, занимая почти все окно. Он казался огромной плошкой ванильного мороженого, смешанного с карамельно-шоколадным сиропом и украшенным огромной красной вишней. Планета была огромной, проклятье, я никогда и помыслить не мог, что может существовать что-то такое гигантское, а вокруг нее кружили маленькие луны. У меня аж дыхание на секунду перехватило. Я посмотрел в зал, пытаясь найти Моник, но ее не оказалось за тем столиком, где она сидела за минуту до того. Очень жаль, думаю, ей бы понравилось полюбоваться Юпитером, до которого, казалось, было подать рукой.