Коаксок изучала мое лицо. С трудом я пересилила себя и сказала:
— Полагаю, вы знали о любовниках сестры. — Мне никак не удавалось подобрать к ней ключик. Какое-то время она казалась отстраненной, равнодушной, а потом неожиданно надтреснутым голосом заговорила, и слова, похоже, давались ей с огромным трудом.
— Да, за ней шла эта дурная слава. Это моя вина, все, что случилось. Я должна была видеться с нею почаще. Должна была интересоваться…
Я не перебивала. Ни с одной из сестер мне не довелось завести знакомство, да и самой себе мой совет показался бы сущим лицемерием.
— Когда вы виделись в последний раз?
— Шесть дней назад. Мы вместе обедали, я, она и Мауицо.
Мауицо походил на сверстника Коаксок или был чуть старше.
— А он вам кто?
— Друг семьи. — Лицо женщины сделалось непроницаемым.
Что-то подсказывало мне, что можно расспросить о Мауицо больше, но я вряд ли получу правдивый ответ. Так что я решила дождаться более подходящего момента.
— И она не показалась вам расстроенной?
Покачав головой, Коаксок пошарила в ящике стола и вынула оттуда тонкую трубку из черепашьего панциря. Дрожащей рукой набила ее. Прежде чем ящик был задвинут, в глаза мне бросилась старая фотография, выглядывавшая из-под кипы бумаг: молодой мешика в одеждах благородного сословия.
Раскуривала трубку Коаксок не спеша. Запах цветов и табака наполнял офис.
— Нет, расстроенной она мне не показалась. Она тогда работала над новой голограммой, это был заказ из администрации префекта. Папалотль очень гордилась оказанной ей честью.
— Вы эту голограмму видели?
— Нет. Знаю только, там должны быть лебедь и колибри, символы Сюйя и Старой Мешика. Но мне не известно, что за текст и музыка там звучат.
— Мауицо знает?
— Мауицо? — Коаксок очень удивилась. — Сомневаюсь, но спросите его сами. С ним Папалотль была более близка, чем со мной.
Я уже продумывала, о чем спрошу «друга семьи». И мысленно добавила этот вопрос в список.
— Так она была переполнена радостными переживаниями?
— Да. Но я могу ошибаться. До этого мы год не виделись. — Голос Коаксок вновь сделался бесцветным.
— Почему?
Впрочем, ответ был мне уже понятен.
Коаксок пожала плечами.
— Мы… Разбежались, когда приехали в Фен Лю. Каждая пошла своей дорогой, полагаю. Папалотль нашла убежище в голограммах и любовниках. Я открыла собственный ресторанчик.
— Убежище от чего?
— Все очевидно. Вы и сами жертва гражданской войны, разве нет?
— Тут вы можете ошибаться.
— Это написано у вас на лице. С чего бы еще мешика становиться сюйяньским магистратом?
— Причин довольно. — Я старалась ничем не выдать волнения.
Женщина вновь пожала плечами.
— Может быть. Но я скажу, что помню: брат пошел на брата и улицы были черны от потоков крови. Воины-орлы убивали друг друга. На крышах всюду снайперы, державшие людей на рыночных площадях. Жрецы Тетцкатлипоки ломились в каждую дверь в поисках лоялистов…
Каждое слово вызывало во мне спутанные, ужасающие воспоминания, словно двенадцатилетняя девочка, спасавшаяся бегством, все еще жила во мне.
— Хватит, — шептала я. — Хватит.
Коаксок с горечью улыбнулась.
— Вы помните.
— Это в прошлом, — процедила я сквозь зубы.
Она окинула меня оценивающим взглядом; особенно ее интересовали униформа и пояс.
— Понимаю, — в голосе звучала глубокая ирония. Но глаза, полные слез, выдавали Коаксок с головой. Она переплавляла горе в агрессию.
— Что еще вы бы хотели знать?
Я могла рассказать, что Папалотль была обнажена, потому что на момент гибели ждала любовника. Но не видела в том смысла. Либо Коаксок отлично осведомлена об эксцентричных увлечениях сестры и нисколько бы не удивилась, либо не знала ровным счетом ничего, и я лишь напрасно бы ее задела.
— Полученной информации вполне остаточно.
— Когда вы закончите… с телом? Мне необходимо… подготовить все для похорон.
Голос Коаксок вновь надломился. Она закрыла лицо руками.
— Мы передадим вам его как можно скорее, — сказала я, когда женщина вновь посмотрела мне в глаза.
— Ясно. Когда оно будет в надлежащем виде, — отозвалась она с горечью.
Что я могла ответить?
— Благодарю за уделенное время.
Она пожала плечами и больше не говорила. Уставилась в экран компьютера невидящим взглядом. Что за воспоминания одолевали ее в эту минуту… Я предпочла не выяснять.
Едва я вышла, как запищал передатчик: пришло сообщение. Мауицо ждал снаружи.
— Хотела бы переговорить с вами, это не займет много времени, — сказала я, снимая передатчик с пояса.
Мужчина кивнул.
— Я буду у Коаксок.
В коридоре я нашла укромный угол, где прослушала сообщение. Стены украшали фрески с изображениями ацтекских божеств. Защитник Уицилопочтли с лицом, покрытым голубой краской, и с обсидиановыми ножами на поясе; Тетцкатлипока, бог войны и судьбы, стоящий на фоне горящих небоскребов и поглаживающий голову ягуара…
От них мне становилось не по себе, настигало прошлое.
Совершенно очевидно, что Коаксок держалась традиций, возможно, с излишним рвением, как сама в том признавалась.
Сообщение пришло от шестого подразделения: из участка Теколи немедленно направился в бараки «Черного Тетца». Гвардейцам на территорию мешика путь был закрыт, но наблюдатель, занявший пост на ближайшей крыше, видел, как Теколи долго и яростно говорил по телефону во дворе. После вернулся в бараки и больше не показывался.
Я связалась с шестым подразделением и велела немедленно сообщить, едва Теколи высунет нос наружу.
После вернулась в офис Коаксок, где ждал Мауицо.
Когда я вошла, они сидели рядом и тихо переговаривались. Взгляд у мужчины был очень уж самозабвенный. Интересно, кем он был для Коаксок и кем — для Папалотль.
— Ваше Сиятельство, — произнес он, завидев меня. С акцентом ему удавалось справиться проще, чем подруге.
— Есть здесь угол, где мы могли бы поговорить наедине?
— Пройдемте в мой офис. Он рядом.
Коаксок продолжала смотреть перед собой, глаза ее влажно блестели, и лицо напоминало бесцветную маску.
— Коаксок… — позвал Мауицо.
Ответа не было. В одной руке она крутила трубку, так яростно, что запросто могла ее сломать.
Офис Мауицо оказался куда теснее офиса хозяйки ресторана. Стены пестрели изображениями спортсменов, которые парили над полем в неимоверных прыжках, чтобы закинуть мяч в вертикально установленное стальное кольцо. Колени и локти их были закрыты защитой.
Мауицо не стал садиться; он оперся о стол и скрестил руки на груди.
— Что вы хотите знать?
— Вы здесь работаете?
— Время от времени. Я программист из «Паоли Тек».
— С Коаксок давно знакомы?
Мужчина пожал плечами.
— Я встретил их с Папалотль, когда они приехали сюда, двенадцать лет назад. Мой клан помог им устроиться в квартале. Они были такие юные, — вряд ли в эту минуту он отдавал себе отчет, что сам едва ли старше Коаксок. — Совсем… другие.
— В смысле?
— Как птички, в страхе летящие прочь из леса.
— Война всему причиной, — произнесла я банальное. Но где-то в глубине моей души маленькая напуганная девочка, бежавшая из Теночтитлана, прекрасно осознавала, что это никакая не банальность, но единственная возможность описать прошлое, что под запретом, в трех словах.
— Вы правы, вероятно. Я родился в Фен Лю, мне это не знакомо.
— Они потеряли обоих родителей?
— Их родители были верны старому правительству, тому, которое войну проиграло. Жрецы Тетцкатлипоки пришли к ним однажды ночью и убили обоих на глазах у Папалотль. От этого она так и не оправилась, — голос Мауицо дрогнул. — И вот теперь…
Я не стала заканчивать его фразу, вполне сознавая всю глубину его горя.
— Вы хорошо ее знали.
— Не лучше, не хуже, чем Коаксок. — Слабый блеск в его глазах не ускользнул от меня. Лжец.
— Кажется, у нее было много поклонников, — осторожно надавила я на больное.
— Она никогда не отличалась… разборчивостью. Не то, что Коаксок.
— У той не было жениха.
— У нее был жених. Итцель, благородный человек, принадлежал к правящим кругам Теночтитлана. Убив их родителей, жрецы бросили сестер в тюрьму. Итцель пошел на сделку, чтобы освободить бедняжек. Но его уже нет в живых.
— Как он умер?
— Отряд повстанцев сел им на хвост у самой границы. Итцель передал управление эйркаром Коаксок, а сам выпрыгнул. У него было оружие. Эйркар преследователей удалось вывести из строя, но его все равно поймали и казнили.
— Смерть героя.
Мауицо грустно улыбнулся:
— И жизнь героя. Да. Совершенно ясно, почему Коаксок не может его забыть. — В голосе прозвучала горечь. Сомнений не оставалось: Мауицо надеялся покорить сердце Коаксок, но каждый раз наталкивался на тень мертвеца.
— Расскажите о Папалотль.
— Папалотль… Будет сложновато. Своенравная, независимая… Покинула клан, предала традиции, чтобы сосредоточиться на искусстве.
— Вы не одобряли ее выбор?
Мауицо поморщился.
— Я не видел того, что видела она. Я не знал войны. Как я мог ее судить? Как вообще кто-то мог это делать?
— Так вы любили ее, по-своему.
— Да, — помешкав, ответил мужчина. — Да, можно и так сказать.
Но в его словах я уловила более глубокий смысл, которого не могла постичь.
— Теколи знаете?
Лицо Мауицо помрачнело, и на миг я увидела жажду крови в его глазах.
— Да. У них с Папалотль была связь.
— Он вам не по душе?
— Мы как-то пересекались. Я знаю таких, как он.
— Что это значит?
— Теколи паразит. Он возьмет все и ничего не оставит взамен, — отчеканил Мауицо.
— Даже любви?
— Помяните мое слово.
Я вдруг осознала, что смотрю в лицо не очкарику-программисту, а настоящему воину с боевой раскраской.
— Он высосет все соки, выпьет кровь и насладится болью, оставит пустую оболочку. Он не любил Папалотль. Не могу понять, что она в не