— Значит, мы должны постараться пристроиться там, где завершится наш путь.
— Но то место никогда не станет настоящим домом ни для одного из нас, — мягким тоном предупредил он, словно мне требовалось объяснять.
— Во всяком случае, если там живут люди… в смысле настоящие, а не яйцекладущие чудища, или смазливые хвостатые дьяволы — это будет уже что-то, верно? Человек все-таки всегда остается человеком. И если Инфраструктура в самом деле начала протекать, позволяя смешиваться временным потокам, рано или поздно нам все равно придется учиться жить вместе. Не имеет значения, кто из нас и что учинил над другим в своей исторической линии. Прошлое необходимо оставить позади.
— Это будет не просто, — признался араб. — Впрочем, если два столь непохожих человека, как мы с тобой, сумели подружиться, надежда остается. Быть может, мы даже станем примером для остальных. Поживем увидим, верно?
— Верно, — эхом откликнулась я.
Я сжала ладонь Муханнада, когда мы влетели в портал и направились к судьбе, уготованной нам Небесами, какой бы она ни была.
Тед Косматка{6}СЛОВА НА БУКВУ «Н»(Пер. Андрея Новикова)
Они пришли из пробирок. Бледные, как призраки. С голубовато-белыми, как лед, глазами. Сперва они пришли из Кореи.
Я пытаюсь мысленно представить лицо Дэвида, но не могу. Мне сказали, что это временное явление — разновидность шока, который иногда наступает, когда увидишь подобную смерть. И хотя я пытаюсь увидеть лицо Дэвида, я вижу лишь его светлые глаза.
Сестра сидит рядом на заднем сидении лимузина. Она сжимает мне руку:
— Уже почти все.
Впереди, у ограды из кованых железных прутьев, толпа протестующих начинает волноваться, увидев приближение нашей процессии. Они стоят в снегу по обе стороны кладбищенских ворот, мужчины и женщины в шляпах и перчатках, на лицах выражение справедливого негодования, в руках плакаты, которые я отказываюсь читать.
Сестра опять сжимает мне руку. До сегодняшнего дня я не видела ее почти четыре года. Но сегодня она помогла мне выбрать черное платье, чулки и туфли. Помогла одеть сына, которому еще не исполнилось три года, и ему не нравятся галстуки. Сейчас он спит на сидении напротив нас, еще не понимая, что и кого он потерял.
— Ты выдержишь? — спрашивает сестра.
— Не знаю. Наверное, нет.
Лимузин замедляет ход, сворачивая на территорию кладбища, и толпа бросается к нему, выкрикивая ругательства. Люди плотно обступают машину.
— Вас сюда никто не звал! — кричит кто-то, и к стеклу прижимается лицо старика с безумными глазами. — Свершится воля Божья! — вопит он. — Ибо расплата за грех есть смерть.
Лимузин раскачивается под напором толпы, и водитель прибавляет ход, пока мы не проезжаем мимо них, направляясь вверх по склону к другим машинам.
— Да что ними такое? — шепчет сестра. — Что за люди могут так себя вести в такой день?
«Ты удивишься, — думаю я. — Может быть, это твои соседи. А может быть, мои». Но я смотрю в окно и ничего не говорю. Я начинаю привыкать к тому, что молчу.
Она приехала ко мне домой сегодня, чуть позже шести утра. Я открыла дверь и увидела ее, такую замерзшую. Мы так и стояли молча — никто из нас не знал, что сказать после такой долгой разлуки.
— Я узнала про это из новостей, — сказала она наконец. — И прилетела первым же самолетом. Мне так жаль, Мэнди.
В тот момент я хотела ей ответить — слова распирали меня изнутри как пузырь, готовый лопнуть, и я открыла рот, чтобы завопить на нее, но то, что из него вырвалось, принадлежало уже другой женщине — я жалко всхлипнула, и сестра шагнула ко мне, обняла, и у меня после стольких лет снова появилась сестра.
Лимузин притормозил возле вершины холма, и другие машины нашей процессии подтянулись. По сторонам дороги теснились надгробия. Я увидела впереди зеленую палатку. От ветра ее полотняные бока раздувались и втягивались, словно дышал какой-то великан. Перед ней прямыми рядами скучковались две дюжины серых раскладных стульев.
Лимузин остановился.
— Будем будить мальчика? — спросила сестра.
— Не знаю.
— Хочешь, я его понесу?
— А ты сможешь?
Она взглянула на ребенка:
— Ему ведь три года?
— Нет, еще не исполнилось.
— Он крупный для своего возраста. Или мне так показалось? Я мало общаюсь с детьми.
— Врачи говорят, что он большой.
Сестра подалась вперед и коснулась его молочно-белой щеки.
— А он красивый, — сказала она. Я постаралась не заметить удивление в ее голосе. Люди никогда не осознают, каким тоном говорят, а тон выдает их предположения и ожидания. Но меня давно уже перестало задевать то, что люди подсознательно выдают. Сейчас меня задевают лишь намерения. — Он действительно очень красивый, — повторила она.
— Он сын своего отца.
Из машин перед нами стали выходить люди. Священник уже шагал к могиле.
— Пора, — сказала сестра. Она открыла дверцу, и мы вышли в холод.
Сперва они пришли из Кореи. Но это, конечно же, неправильно. Историю надо рассказывать по порядку. Точнее будет сказать, что все началось в Британии. В конце концов, именно Хардинг опубликовал ту первую статью, именно Хардинг потряс мир тем заявлением. И именно портреты Хардинга религиозные группы сжигали на лужайках перед церквями.
И лишь позднее корейцы открыли миру, что достигли той же цели на два года раньше, а доказательства уже выросли из пеленок. И только позднее, намного позднее, мир осознал масштаб того, что они сделали.
Когда Народная партия угробила Ен Бэ, корейские лаборатории опустели, и их внезапно обнаружились тысячи — светловолосых или рыжих малышей-сирот, бледных, как призраки, голодающих на корейских улицах, когда вокруг них рушилось общество. Последовавшие войны и смены режима уничтожили большую часть научных данных, но сами дети — те из них, кто выжил — остались бесспорным фактом. И в том, кто они такие, ошибиться было невозможно.
Никто так и не раскрыл истинную причину, почему Ен Бэ вообще начал этот проект. Возможно, корейцы хотели вывести лучших солдат. А возможно, причина была самой древней: потому что они могли это сделать.
Зато точно известно, что в 2001 году дискредитированный биолог Хван Ву-Сук, специалист по стволовым клеткам, впервые в мире клонировал собаку, афганскую борзую. В 2006 году он сообщил, что трижды пытался клонировать мамонта, но безуспешно. Западные лаборатории лишь говорили об этом, а корейцы взяли и попробовали. И такое стало системой.
В 2011 году корейцы наконец-то добились успеха, и у слонихи, ставшей суррогатной матерью, родился мамонтенок. По стопам корейцев пошли другие лаборатории. На свет возродились другие виды. Бледная пляжная мышь.[33] Пиренейский каменный козел. И более древние животные. Намного более древние. Лучшим ученым США пришлось покинуть страну, чтобы продолжать работу. Американские законы, запрещающие вести исследования со стволовыми клетками, не остановили продвижение науки — они лишь прекратили эти исследования в США. И вместо Америки патенты на соответствующие процедуры получили Великобритания, Китай и Индия. Был побежден рак. Затем большинство форм слепоты, рассеянный склероз, болезнь Паркинсона. Когда Конгресс наконец-то легализовал медицинские процедуры — но не направления исследований, которые привели к их разработке — лицемерность такой позиции стала настолько очевидна, что даже самые лояльные американские цитогенетики покинули страну.
Хардинг оказался в этой последней волне, уехав из Штатов, чтобы основать лабораторию в Великобритании. В 2013 году он стал первым, кто вернул к жизни тасманийского сумчатого волка. Зимой 2015 года кто-то принес ему неполный череп из музейной экспозиции. Череп был долихоцефальным — длинным, низким, большим. Кость тяжелая, свод черепа огромный. Это был череп, найденный в 1857 году в карьере, в долине реки Неандер.
Когда мы с сестрой выбираемся из лимузина, снег под ногами скрипит. Дует ледяной ветер, мои ноги в тонких чулках сразу немеют. Самый подходящий день для его похорон — Дэвид всегда легко переносил холод.
Сестра кивает на открытую дверь лимузина:
— Ты точно хочешь взять с собой мальчика? Я могу остаться с ним в машине.
— Ему надо пойти со мной. Он должен все увидеть.
— Он не поймет.
— Не поймет, зато потом может вспомнить, что был здесь. Возможно, это важнее всего.
— Он слишком мал, чтобы запомнить.
— Он вспомнит все. — Я наклоняюсь к затененной глубине салона и бужу мальчика. Его глаза раскрываются голубыми огоньками. — Пойдем, Шон, пора вставать.
Он трет глазенки крепкими кулачками и не отвечает. Мой сын — мальчик тихий и спокойный. На улице я натягиваю шапочку ему на уши. Мальчик идет между мной и сестрой, держа нас за руки.
На вершине холма нас встречают доктор Майклс и другие преподаватели из Стэнфорда. Они выражают соболезнования, и я с трудом держусь, чтобы не зарыдать. Майклс выглядит как после бессонной ночи. Я представляю ему сестру, они пожимают друг другу руки.
— Вы никогда не говорили, что у вас есть сестра, — замечает он.
Я лишь киваю. Майклс смотрит на мальчика и подергивает его за шапочку.
— Хочешь ко мне на руки? — спрашивает он.
— Да. — Голос у Шона тихий и хрипловатый после сна. Нормальный голос для мальчика его возраста. Майклс поднимает его, и голубые глаза ребенка снова закрываются.
Мы молча стоим на морозе. Провожающие собираются вокруг могилы.
— Мне до сих пор не верится, — говорил Майклс. Он чуть покачивается, машинально укачивая мальчика. Так поступает лишь мужчина, бывший отцом, хотя его дети уже выросли.
— У меня такое чувство, что я теперь совсем другой человек, — говорю я. — Только я еще не научилась быть ей.