А затем он закашлялся, песок в горле не давал ему говорить, и остановиться он не смог. Ему нужно было попить, хоть маленький глоток, и все прошло бы, но пить было нечего. Обсасывать взмокшую от пота футболку было бесполезно — он лишь наглотался пыли и соли и начал кашлять снова.
Где-то впереди закричали. Долговязый рыжеволосый парень забился в истерике, начал бросаться на стены, сначала с одной стороны, потом с другой, затем принялся пинать, топтать и колотить людей, лежавших на скамьях и на полу, требуя, чтобы они сделали что-нибудь, приказывая им встать и сделать что-нибудь. Вездеходы приблизились вплотную к автобусу.
— Заткните его, — хрипло выкрикнул Макс между приступами кашля. — Заставьте его сесть. — Другие люди, сидевшие, подобно Максу, на безопасном расстоянии, повторили его слова.
Сначала соседи сумасшедшего просто старались отодвинуться от него подальше, но он схватил какого-то человека и начал бить его по лицу. Остальные попытались оттащить его, но он бросился на них, требуя, чтобы его выпустили, требуя справедливости — вещей, которых никто из них не мог ему дать. Чем крепче его удерживали, тем яростнее он вырывался, пока кто-то не разозлился и не ударил его, приказывая ему заткнуться. Затем остальные потеряли контроль над собой, началась драка, и все вместе повалились на пол.
Один из старших, которому было примерно за тридцать, бюрократ с брюшком, начал оттаскивать людей прочь, приказывая им перестать бить несчастного. Когда драка прекратилась, долговязый остался неподвижно лежать в проходе. Люди, не обращая на него внимания, вернулись на свои места. Спустя некоторое время кто-то подошел, осмотрел его, и два человека оттащили его в переднюю часть салона.
Василий держался за живот.
— Интересно, скоро кто-нибудь предложит есть трупы?
— Это вряд ли, — ответил Макс, надеясь, что он прав.
Он размышлял об исправительных лагерях и о том, зачем они расположены так далеко от населенных мест. Здесь тела можно было сбрасывать в компостные ямы, а затем сообщать родным, что заключенный совершил побег, вместо того, чтобы отправлять им труп для похорон. Семья получала письмо, в котором говорилось, что их близкий человек сбежал, и содержалась просьба сообщить властям, если он объявится; это давало им надежду, а умершего окружало неким героическим ореолом. Но все заключенные, отмеченные как беглые, были мертвы.
— Когда приедем в лагерь, будет хуже, — сказал он.
До лагерей оставалось еще километров двести. Среди ночи Макс от голода и бессонницы впал в некое полубессознательное состояние и оказался на ничейной полосе между минными полями галлюцинаций и колючей проволокой реальности. Он сидел, прижавшись лицом к прохладному стеклу, прикрыв глаза и чувствуя, как на него давит невыносимая тяжесть десятков тел; сначала ему показалось, что запах гниющих водорослей снится ему во сне. Затем он очнулся.
От резкого движения голова Василия упала с его плеча, и бывший охранник повалился Максу на колени. Макс затряс его.
— Просыпайся, — прошептал он. — Нужно уходить.
— А? — сонно пробормотал Василий. — Чего?
— Тихо, — прошипел Макс. — До следующего лагеря мы не доживем. — Он оттолкнул Василия в сторону, переступил через лежавших на полу, пробрался к выходу и схватил за руку человека, опершегося спиной о ступени. — Эй, там скамейка свободная, вон там, сзади. Я хочу немного размяться.
Человек с осунувшимся лицом жадным взглядом уставился на сиденье, не веря своим глазам.
— Второго шанса не будет, — предупредил Макс. — Обещаю, я тебя оттуда не выгоню.
Человек неловко поднялся и протиснулся мимо Василия на пустое место. Василий спустился к двери и встал рядом с Максом. Каждый раз, когда он пытался задать вопрос, Макс жестом велел ему молчать, боясь, что их услышат.
Наступил рассвет, похожий на вопль отчаяния — жалкий и пронзительный. Никто не хотел встречать этот день, полный жары и жажды. Автобус грохотал и трясся на камнях, поднимая клубы пыли над немощеной дорогой, поэтому только Макс, который всматривался вдаль на каждом холме, заметил бункеры, словно плававшие в крошечном зеленом пруду, окруженном океаном песка и камня.
Затем и остальные заметили лагерь; кто-то заявил, что это мираж, некоторые арестованные слабо засмеялись, решив, что они, наконец, приехали. Но Макс знал, что Разведка никогда не поместит всех политических заключенных в один лагерь — кого-то высадят здесь, кого-то — дальше, их разделят на несколько групп, рассеянных среди чужаков.
Мираж постепенно приближался. Открывались унылые подробности: круглые крыши из рифленого железа; наполовину ушедшие в землю бараки, источенные ветром и песком и приобретшие тусклый цвет окружающей местности; забор с колючей проволокой, вонзавшейся в небо, истекавшее светом; чуть дальше, за забором — озерко зеленовато-бурой грязи.
Стена тел придавила Макса к двери; автобус замедлил ход, остановился, облако пыли постепенно осело. Макс заметил за бункерами обитателей лагеря, выстроившихся на утреннюю перекличку. Над воротами красовалась табличка с надписью:
Исправительный лагерь № 42
«И судим был каждый по делам своим».[73]
Конвоиры спрыгнули с вездеходов. Основная часть осталась стоять рядом, зевая, один человек направился к воротам, где его встретили лагерные охранники.
Макс забарабанил в дверь.
— Молись, — прошептал он, обращаясь к Василию.
— О чем?
— О том, чтобы они подошли к нашему отделению, а не к соседнему.
«О том, чтобы Дрожин получил мое сообщение и послал кого-нибудь нам навстречу», — хотелось ему добавить. Кулак онемел, и Макс начал стучать в дверь локтем. Остальные, не понимая хорошенько, в чем дело, последовали его примеру и заколотили в стены и решетки.
Лагерный капеллан в сопровождении помощника и нескольких солдат, хромая, приблизился к воротам. Пыльная серая одежда без знаков различия мешком висела на их истощенных телах. Начальников лагерей по-прежнему называли капелланами, а не директорами, несмотря на революцию, потому что лагеря формально предназначались для искупления грехов. «Дрожин, приди за мной и забери меня отсюда», — мысленно богохульствовал Макс, — и я обещаю стать хорошим человеком.
Капеллан о чем-то спорил с конвоирами, указывая на переднюю часть автобуса: ему нужны были живые люди, сохранившие остатки сил, тогда из них можно было выжать больше перед смертью. Конвоир выслушал его с безразличным видом, затем крикнул что-то солдатам, и те с оружием наготове приблизились к двери, за которой стоял Макс.
Шестьдесят человек нажали на Макса, пытаясь выбраться из автобуса раньше него. Он выставил назад локти, стараясь в то же время не выпускать руку Василия.
— Десять! — проорал начальник конвоя, растопырив пальцы. — Только десять человек!
Сзади снова нажали, и Макс ударился головой о косяк. Чьи-то руки попытались втащить его обратно. Охранник снял замок, дверь открылась, но лишь наполовину — ей мешали люди. Макс дернул головой, высвободив волосы из чьих-то пальцев, укусил за руку того, кто вцепился ему в щеку, и схватился за дверь, чтобы никто не смог пробраться вперед. Затем на его почки обрушился град ударов, он закряхтел и быстро опустил голову — как раз в этот момент рядом зашипело ружье, у людей встали дыбом волосы. Один из конвоиров заорал: «Назад, назад!», другой дернул Макса за одежду, поскольку он оказался первым, и выволок его наружу с криком: «Один!»
Макс так и не выпустил Василия, и тот, спотыкаясь, вывалился из автобуса вслед за ним. Оба растянулись в пыли.
— Значит, уже два.
Макс вскочил на ноги прежде, чем кто-нибудь успел пнуть его, поправил одежду, подтянул штаны. Охранник в это время считал: «Девять, десять, все! Назад, мать вашу!» Раздался протестующий рев, затем шипение выстрелов, крики боли и грохот захлопнувшейся двери.
— Это ваши, — сказал начальник конвоя капеллану, затем обернулся к своему заместителю. — Позвони в сорок третий, скажи, чтобы приготовились принять пятьдесят человек, напоить сто, и что нам придется у них переночевать. — И крикнул остальным: — Заводи моторы, трогаемся!
Охранники закрыли ворота, щелкнул замок. Капеллан, человечек жалкого вида, похожий на изголодавшегося пса, принялся прохаживаться перед короткой шеренгой арестантов. На нем были круглые очки для защиты от песка, мешавшие Максу разгадать выражение его лица. Наконец, когда автобус превратился в облачко пыли за холмом, начальник развернулся и направился к площади, где происходила перекличка. Охранники, толкая Макса и остальных, погнали их к выгребным ямам. Макс чуть не задохнулся от вони; однако он заметил ряд тел, лежавших на краю ямы. Беглецы. Девять трупов, в различных стадиях разложения.
Василий, толкнув его под локоть, прошептал:
— По крайней, мере, мы здесь еще не на самой последней ступеньке.
Макс оглянулся. Перед ограждением из колючей проволоки, отдельно от других групп заключенных, стояла кучка сожженных солнцем, тощих, как скелеты, адарейцев. Макс уже давно обратил на них внимание, но более интересным показалось ему упорное стремление Василия не замечать мертвых тел.
— Снимайте одежду, — приказал охранник. Он никак не объяснил это требование, не притворился, что собирается их обыскать или осмотреть, но ему, казалось, так надоели заключенные, так хотелось кого-нибудь пристрелить, что новички немедленно повиновались. У них уже вырабатывался условный рефлекс.
Когда все разделись, охранник собрал их вещи. Капеллан ухмыльнулся:
— Добро пожаловать в Лагерь Откровения.
Разумеется, подумал Макс. Лагерь был назван в честь той книги Библии, цитата из которой висела над воротами. Он снова взглянул на мертвых: интересно, их отдало море или ад?
— Многие из вас, должно быть, заметили стих, украшающий вход в наше скромное жилище, — продолжал капеллан. — Я вам обещаю, что во время вашего пребывания здесь вас всех будут судить по вашим делам.