Восемьдесят шесть дней – и жизнь стала смертью. Поль Ди бил ее головой о камни изо дня в день, так что она и пикнуть не смела. Восемьдесят шесть дней, и его руки были теперь спокойны, тихо ждали всю ночь, полную возни крыс, этого «Хай-й-й-й!» на рассвете и жадно льнущей к руке тяжелой кувалды. Жизнь катилась дальше – по мертвецам. Или это только ему так казалось.
Шли дожди.
Змеи спускались с ветвей короткохвойных сосен и тсуг.
Шли дожди.
Через пять дней кипарисы, тополя и карликовые пальмы поникли под тяжестью вод, лившихся с небес в полном безветрии. На восьмой день исчезли голуби, на девятый ушли даже саламандры. Псы опустили уши и понурили головы. Люди не могли работать. Приковывание к общей цепи происходило ужасно медленно, завтрак оставался не съеден, танец «тустеп» превратился в тяжкое волочение ног по раскисшей траве и жидкой грязи.
Было решено запереть всех по отдельности до тех пор, пока не прекратится дождь и белые не смогут нормально ходить по земле, черт бы ее побрал, а ружья перестанет заливать и собаки поднимут наконец головы. Итак, общая цепь была теперь продета через сорок шесть дужек в наручниках, тоже сделанных вручную лучшими мастерами Джорджии.
Дождь все шел.
В своих норах люди слышали плеск поднимающейся воды и выглядывали наружу, опасаясь щитомордников. Земляной пол в их жилищах превратился в жидкую грязь; они сидели в этой грязи, спали в ней, мочились в нее. Полю Ди порой казалось, что рот у него постоянно открыт и оттуда доносится разрывающий горло крик – а может, кричал кто-то другой? Потом ему вдруг показалось, что он плачет. Какие-то струйки бежали у него по щекам. Он поднял руки, чтобы вытереть слезы, и увидел на них темно-коричневую жижу: размокшая глина просачивалась сквозь дощатую крышу. Скоро доски не выдержат, подумал он, и меня раздавит здесь, как клеща. А потом все произошло так быстро, что он и задуматься не успел. Кто-то резко дернул цепь – один раз, но достаточно резко, чтобы Поль Ди споткнулся и шлепнулся прямо в грязь. Он так никогда и не понял, как догадался – и как догадались все остальные, – что нужно схватить обеими руками цепь слева от себя и что было силы дернуть, чтобы и следующий тоже непременно узнал о поданном сигнале. Вода была по щиколотку, она сплошным потоком текла через дощатый настил, на котором он спал. А потом – уже не вода: канава переполнилась и жидкая грязь просачивалась отовсюду.
Они ждали – все и каждый из сорока шести. Не кричали, хотя кое-кому, должно быть, стоило черт знает каких усилий не закричать. Жидкая грязь доходила Полю Ди до бедер, и он крепко держался за прутья решетки. Потом снова дернули за цепь – на этот раз слева и не так сильно, как в первый раз, потому что теперь цепь тонула в грязи.
Все начиналось точно так же, как когда они, стоя в ряд, приковывали себя к общей цепи. Один за другим, начиная с Хай-Мэна, находившегося на самом конце цепи, они ныряли – туда, в жидкую грязь, под решетку, ослепшие, ощупью пробираясь вперед. У некоторых хватило сообразительности обмотать головы рубахами, прикрыть лица какими-то лоскутами; некоторые надели ботинки. Остальные просто погружались, тихо проваливались в жижу и слепо проталкивались вперед, вверх, надеясь глотнуть воздуха. Некоторые потеряли направление, и соседи, чувствуя по беспорядочным рывкам цепи что-то неладное, пытались, дергая за нее, вернуть их в прежнее положение. Потому что если бы погиб один, погибли бы и все остальные. Та цепь, что связывала их, теперь была должна либо спасти их всех вместе, либо всех до единого утопить, и Хай-Мэн стал как бы залогом их освобождения. Благодаря этой цепи они переговаривались, как Сэм Морзе, и, слава Тебе, Господи, все вышли на свет Божий. Точно покойники, сбежавшие из чистилища, будто разгулявшиеся зомби, с оковами на руках, они доверились дождю и темноте, но сильнее всего они верили сейчас Хай-Мэну и друг другу.
Как привидения брели они мимо навесов, под которыми лежали совсем приунывшие сторожевые псы; мимо двух хижин, где прятались от дождя охранники, мимо конюшен со спящими лошадьми, мимо клеток с курами, прятавшими головы под крыло… Луна помочь не могла – ее просто не было. Поле превратилось в болото, тропа – в заполненную грязью канаву. Вся Джорджия, казалось, расплывается, тает в воде. Мох падал с ветвей огромных старых дубов и облеплял им лица, мешая пройти. Штат Джорджия тогда включал и территорию всей Алабамы и Миссисипи, так что необходимости пересекать какую бы то ни было границу не было. Если бы они об этом знали, то непременно обошли бы стороной не только Алфред и дивной красоты скалы полевого шпата, но и портовый город Саванну и спустились бы прямо к Морским островам по реке, что текла с гор Блу-Ридж. Но они этого не знали.
Рассвело, и они сгрудились в рощице из редких деревьев с красными цветами. С наступлением ночи они выползли на небольшой холм, моля, чтобы дождь не прекращался, щитом прикрывая их и заставляя людей сидеть по домам. Они мечтали о какой-нибудь уединенной хижине, подальше от господских усадеб, где кто-нибудь из рабов, возможно, будет плести веревку или печь картошку на каминной решетке. Но нашли только лагерь с больными индейцами чероки, по названию племени которых и получила имя белая роза с гладким стеблем, символ штата Джорджия.
Из индейцев чероки был уничтожен каждый десятый, но они были упорны и явно предпочитали свою неспокойную жизнь гонимых – судьбе тех, кто оказался в Оклахоме. Болезнь, что косила их теперь, была похожа на ту, что погубила половину племени два столетия назад. Между этими двумя бедствиями они посетили Георга III в Лондоне, начали выпускать собственную газету, научились плести корзины на продажу, провели генерала Оглторпа[1150] через леса по непроходимым тропам, помогли Эндрю Джексону[1151] победить криков[1152], вырастили маис, создали собственную конституцию, подали петицию королю Испании, пережили поставленный над ними эксперимент Дартмута, и создание сумасшедших домов, создали собственную письменность, успешно поборолись с поселенцами, поохотились на медведей и расшифровывали старинную индейскую письменность. Все это принесло весьма мало пользы. Их вынудил переселиться к реке Арканзас тот самый президент, на стороне которого они сражались с криками, и это событие уничтожило еще четверть их и без того значительно уменьшившегося народа.
В этом-то переселении все и дело, поняли они и, отделившись от тех чероки, которые подписали договор, ушли далеко в леса и стали ждать конца света. Болезнь, от которой они умирали сейчас, была, считай, простым неудобством по сравнению с прежними бедами, случавшимися с ними. И все же они старались по возможности оберегать друг друга от заражения. Здоровые люди ушли в другой лагерь, на расстоянии нескольких миль; больные же остались рядом с могилами умерших – чтобы либо выжить, либо присоединиться к мертвым.
Узники, бежавшие из Алфреда в штате Джорджия, сели полукругом поблизости от стоянки индейцев. Никто к ним не подошел, но они продолжили сидеть. Прошли часы, – дождь начал стихать. Наконец какая-то женщина высунула голову из своего дома и тут же скрылась. Наступила ночь; ничего по-прежнему не происходило. Но на рассвете двое индейцев, гладкая кожа которых была покрыта язвами, точно раковинами морской уточки, подошли к ним поближе. Никто не сказал ни слова: Хай-Мэн только поднял руку, закованную в кандалы. Чероки увидели цепи и ушли. Потом вернулись, неся небольшие топорики. За взрослыми следовали дети, их было двое, с большим горшком каши, которая, остывая под дождем, испускала парок.
Называя их «буффало-мен», из-за круглых курчавых голов, индейцы неторопливо переговаривались с заключенными, кормили их и сбивали с них кандалы. Никто из прежних узников Алфреда нисколько не испугался той болезни, о которой их заботливо предупредили чероки, так что остались все, не ушел никто; они отдыхали и строили планы. Поль Ди понятия не имел, что ему теперь делать, и, похоже, вообще знал куда меньше остальных. Он слушал, как бывшие узники со знанием дела говорили о каких-то реках и штатах, городах и странах. Слушал истории индейцев чероки о начале и конце мира. Слушал рассказы других «буффало-мен» – трое из них приходили из лагеря здоровых индейцев. Хай-Мэн собирался присоединиться к ним; и еще некоторые – тоже. Некоторые хотели непременно уйти из этих мест; другие намеревались здесь остаться. Через несколько недель Поль Ди оказался единственным, кто совершенно не представлял своего будущего. Он опасался только, что по их следу могли пустить собак, хотя Хай-Мэн давно разъяснил, что при таком дожде собакам нипочем их не выследить. Наконец Поль Ди остался один – курчавый «буффало-мен» среди больных чероки; и тогда, встряхнувшись наконец и признавая собственное невежество, спросил индейцев, как ему попасть на Север. На свободный Север. На волшебный Север. На благодатный, счастливый Север. Чероки улыбались и переглядывались. Ливневые дожди за этот месяц все вокруг превратили в сплошные болота, над которыми висели испарения и ветви цветущих растений.
– Ступай вон туда, – сказал, показывая рукой, один из индейцев. – Вслед за цветущими деревьями. – И пояснил: – Следи за цветением и поспевай за ним. И придешь туда, куда тебе надо, когда все деревья отцветут.
И Поль Ди пустился вслед за цветущим кизилом и персиками. Когда персиковые деревья отцвели, он устремился к цветущей вишне, потом – к магнолии, потом его поманила своим цветом айва, пекановые деревья, грецкие орехи и опунции[1153]. Наконец он попал в огромный яблоневый сад, где цветы только-только опали и на ветках виднелись крошечные зеленые завязи. Весна лениво двигалась дальше на север, но ему-то приходилось спешить черт знает как, чтобы за нею успеть. С февраля по июль он только и делал, что выискивал вдали цветущие деревья. Когда они вдруг все пропали из виду и не осталось даже лепестка, чтобы указать ему дальнейший путь, Поль Ди замедлил свой бег, взобрался на дерево, росшее на холме, и принялся внимательно изучать окрестности, надеясь хотя бы на горизонте заметить проблеск розового или белого среди густой зеленой листвы, стеной окружавшей его. Он не касался цветов и не останавливался, чтобы вдохнуть их аромат. Он просто следовал за ними по мере их пробуждения – чернокожий человек в лохмотьях, устремившийся вослед зацветшим сливам.