— Хирохито было двадцать пять лет, когда он стал императором, — продолжал Аритомо. — К тому времени у меня уже сложились взгляды на то, как создавать сады. Я знал, чего хотел и что для сада правильно. Некоторым старым садовникам я не нравился, только они ничего не могли со мной поделать. Я был очень талантлив. Я не похваляюсь: я был талантлив. И я нравился императору, ему нравились мои замыслы. Я быстро вырос в чинах среди дворцовых садовников. Я женился на Асуке.
Он указал на мою чашку:
— Этот чай с плантации ее отца.
— Вы говорили мне, что она умерла. От болезни?
— В год Тигра, в 1938-м, когда мне самому было тридцать восемь, жизнь моя переменилась. Асука забеременела. — Он умолк, воспоминание затуманило взгляд. — Это был бы наш первый ребенок.
Мы оба опустили лица и сидели, не отрывая глаз от столешницы.
— Что случилось?
— Она была слишком хрупка. И умерла во время родов. Она и ребенок. Мой сын. — Он потер большим пальцем старый след от воды на столе.
Я понимала, что должна высказать ему, какая жалость одолевает меня от услышанного, только самой мне никогда не нравилось, когда люди жалели меня.
— Почему вы приехали в Малайю? — спросила я. — Почему выбрали это место?
Кернельс забрался по ноге Аритомо и устроился у него на коленях.
— Мы имели право принимать заказы от клиентов за пределами дворца — при условии, что Имперская Канцелярия Садов даст согласие. Нашими клиентами были аристократы. У императрицы Нагако был кузен, которому хотелось, чтобы я разбил для него сад. Так что, вскоре после того, как Асука умерла, я вернулся к работе: это был единственный способ дальнейшего существования для меня, — сказал Аритомо. — Какая же это была беда! С самого первого дня мы с ним препирались из-за моих планов. Он считал себя большим докой-садовником. Навязывал свои собственные идеи. Уже через месяц он потребовал, чтобы я внес изменения в свои планы. Кардинальные изменения.
— А вы?
— Император поговорил со мной. Просил меня извиниться и внести изменения. Я отказался. Никому не позволялось менять мои планы настолько, чтоб можно было втиснуть в сад теннисный корт. — Аритомо поморщился. — Теннисный корт! Так что я вышел в отставку. С год не знал, чем себя занять. Я не принимал больше никаких заказов. Я наведывался в «отрешенный мир», слишком много пил и валял дурака с женщинами. Однажды я вспомнил чайного плантатора из Малайи, с которым встречался за несколько лет до этого. Я так и не удосужился навестить его. «Так, — сказал я себе. — Непременно напишу ему. И отправлюсь в Малайю. Попутешествую малость».
— Бывали ли вы с тех пор дома?
— Это уже не мой дом. Родители мои умерли. То, что я знаю, что помню, а также всех друзей, когда-то у меня бывших — все унесло бурей.
Взор его поник, уперся в лежавшие на столе ладони.
— Все, чем я владею сейчас, это воспоминания.
Я глянула на него, мужчину, устроившего себе дом на этом нагорье, следящего из своего сада, как одно смутное время года сменяется другим, как минуют годы и он становится старее.
— Сад заимствует у земли, у неба, у всего вокруг, но вы заимствуете у времени, — медленно выговорила я. — Ваши воспоминания — это тоже некая форма шаккея. Вызываете их, чтобы жизнь ваша ощущалась не такой пустой. Вроде гор и облаков над вашим садом: видеть их можно, но они навсегда останутся недосягаемы.
Глаза его подернулись холодом. Я преступила границу между нами.
— То же самое и с вами, — сказал он немного погодя. — Ваша прежняя жизнь тоже ушла. Вы, заимствуя мечтания вашей сестры, находите уже утраченное.
Мы сидели на веранде, каждый погруженный в свои воспоминания.
Наш чай понемногу терял свое тепло, отдавая его горному воздуху.
Дождь перестал, и я поднялась, чтобы уйти. В главном коридоре, ведшем к входной двери, я задержалась, чтобы взглянуть на горизонтальный свиток фута в два[1443] длиной. На нем черной тушью и водой на чистом белом фоне был изображен хрупкий старик, который вел за собой крутогорбого буйвола на веревке, привязанной к кольцу, которое было продето сквозь ноздри зверя. Старик уже почти миновал лунообразный арочный проход в высокой стене, но его остановила поднятая рука стража. За проходом расстилалась серая размывка, сливавшаяся с зернистой пустотой рисовой бумаги.
— «Проход на Запад», — пояснил Аритомо. — Это мой отец нарисовал. Отдал мне перед смертью.
— А кто этот старик с буйволом?
— Лао Цзы[1444]. Он был философом при китайском дворе две с половиной тысячи лет тому назад. Разочарованный дворцовыми излишествами, не захотел иметь с такой жизнью ничего общего. Вы видите его на посту стражи, он готов перейти границу царства и отправиться в неведомые земли на западе.
Я повела рукой над двумя фигурами:
— Его остановил охранник.
— Привратник на посту. Он узнает мудреца и умоляет того остаться на ночь и передумать. — Лицо Аритомо было в тени, в профиль я видела только блеск одного глаза и линию, очерчивающую кончик его губ. — Лао Цзы согласился. В ту ночь он изложил на бумаге принципы и верования, которыми руководствовался всю свою жизнь, «Дао Дэ Цзин».
Аритомо примолк на мгновение.
— «Путь Небес подобен отданию поклона, низведению высокого и вознесению низкого. Он отбирает у того, у кого имеется в излишке, и отдает тому, у кого ощущается недостаток. Путь Человека противоположен».
— После того как мудрец окончил написание книги, — сказала я, — он развернулся и отправился обратно домой?
— На рассвете старый мудрец отдал все им написанное молодому человеку. Ведя за собой буйвола на веревке, он прошел в ворота и скрылся в пустыне. Больше никто и никогда его не видел.
Аритомо смолк.
— Есть люди, считающие, что его никогда и не было, что он — всего лишь миф.
— Но вот он, здесь, запечатленный водой на бумаге навечно.
— «Даже самая бледная краска переживет память людей», — сказал мне как-то мой отец.
Рассматривая рисунок еще раз, я поймала себя на мысли, что привратник больше не кажется останавливающим старика: он не закрывает тому путь через ворота, а напротив, печально машет мудрецу рукой на прощанье.
Глава 12
Убийство Верховного комиссара продолжало будоражить наши мысли до самого конца года. По всей стране моральный дух среди работавших на земле и в шахтах упал еще ниже, и все больше и больше семей европейцев паковали вещички и уезжали из Малайи навсегда.
Рождество в Маджубе встретили в подавленном настроении. Я отклонила большинство приглашений на празднества. Люди по-прежнему заезжали в Дом Маджубы по выходным на браай Магнуса. Гости бывали разные: отставные адвокаты из К-Л, пытавшиеся говорить со мной о праве, инженеры из Департамента общественных работ, врачи, индийские священники-англикане, старшие офицеры полиции, малайские госслужащие. В первые недели в Маджубе я считала себя обязанной появляться на этих сборищах, но вскоре ходить на них перестала. С тех самых пор, как вырвалась из лагеря, я не могу переносить долгое нахождение в толпе.
Магнус позволил силам безопасности разбить лагерь на принадлежавшей ему земле. Иногда я проходила мимо луга и видела палатки, поставленные солдатами 1-го Гордонского горнострелкового полка или Собственного Е. В. Короля полка Йоркширской легкой пехоты, которые патрулировали джунгли и горы. Большинство солдат были примерно моего возраста, а многие — моложе.
Спустя пять месяцев после гибели Гарни в Куала-Лумпур прилетел генерал Джеральд Темплер, чтобы заступить на пост Верховного комиссара. Магнус рассказывал мне что-то всякий раз, когда я обедала в Доме Маджубы, эти обрывки новостей походили на караван-сарай на пустынном горизонте: духи миража, не имевшего ко мне отношения. Все мои силы уходили на уроки в Югири.
Я радовалась упражнениям в стрельбе из лука с Аритомо. Познать «путь лука» значило больше, чем поразить цель. Главным в кюдо, убеждал Аритомо, было обучить разум, укрепить нашу сосредоточенность, используя каждое ставшее ритуалом движение, которые мы проделывали на стрельбище.
— С момента выхода на позицию для стрельбы вы должны дышать правильно, — говорил он. — Ваши вдохи и выдохи должны соответствовать всякому движению, какое вы совершаете, пока стрела не вылетела — не просто из ваших рук, но и из вашего сознания.
Каждый урок мы начинали, сидя в молчании несколько минут; очищали свои мысли от всего отвлекающего. Я обнаружила, что в голове у меня хороводит сумятица. Мне трудно было сидеть и не думать вообще ни о чем. Даже с закрытыми глазами я сознавала все вокруг себя: шелест ветра, пробег птицы по черепице крыши, зуд в ноге.
— Ваш разум просто как лента липучки для мух, свисающая с потолка, — укорял Аритомо. — Любая мысль, пусть мимолетная и непоследовательная, липнет к нему.
Он предписал мне исполнять каждую мелочь в восьми необходимых для произведения стрельбы действиях, вплоть до последовательности дыхания, и я ощущала удовлетворение, выполняя строгие, превращенные в ритуал движения. Я выработала собственный способ выверенного дыхания и чувствовала, как постепенно дух и тело сливаются в гармонии. Со временем я пришла к пониманию: предписывая, как я должна дышать, кюдо указывал, как я должна жить. В промежутке между спуском тетивы и попаданием стрелы в мишень я открыла для себя тихое местечко, куда могла укрыться, щелку во времени, где могла спрятаться.
Когда мы вдвоем стояли на рубеже стрельбища, мне представлялось, что мы выглядим как пара бронзовых лучников на его столе. Я радовалась, видя, как стрелы летят из моего лука.
Поначалу было трудно: стрелы зачастую разлетались во все стороны или падали, не долетев до матто[1445].
— Вы слишком рано утрачиваете связь со стрелой, — говорил Аритомо. — Сохраняйте ее в своем сознании, говорите, куда ей лететь, и направляйте на всем пути до