инстинкт владелицы книжного магазина – подсказывал ей, что визит в Холт-хаус будет иметь для нее огромное значение. И все же она продолжала колебаться. Но вскоре Уолли привез ей от мистера Брандиша вполне официальное, хотя и несколько странное по форме приглашение, в котором тот просил оказать ему честь и называл вполне удобное время – ровно в четверть пятого в воскресенье. Это-то письмо и заставило Флоренс окончательно решиться. Тем более что мистер Брандиш написал, что тщательно обдумал то, о чем она его просила, и надеется, что она будет удовлетворена его советом.
Начало ноября в Хардборо – один из тех кратких и немногочисленных в течение всего года периодов, когда ветры почти совсем не дуют. Вечером 5 ноября[1608] в эстуарии неподалеку от бывшего причала на площадке из песчаника был разожжен гигантский костер. Уже за несколько дней до праздника там приготовили огромную груду топлива, похожую на гнездо гигантской цапли. К «Ночи костров» всегда готовились совместными усилиями, и каждый родитель в Хардборо был готов дать совет, как и кому следует разжигать праздничный костер. Для растопки использовали дизельное топливо, хотя было известно, что в прошлом году из-за этого кто-то начисто спалил себе брови, и они так больше и не выросли. Первыми, конечно, занимались более тонкие ветки. Собранные по всему берегу и покрытые слоем морской соли, эти ветки даже не загорались, а взрывались язычками ярко-голубого пламени. Выдры и водяные крысы спешили удрать подальше и разбегались по плотинам и сточным канавам; а дети, наоборот, старались подойти к костру как можно ближе, сбегаясь со всех концов муниципального луга. В костре для них пекли картошку, выкатывая ее жердями из жарких углей. У печеной картошки, покрытой толстой обуглившейся коркой, был отчетливый привкус дизельного топлива. Когда костер окончательно разгорался, организаторы праздника потихоньку отходили подальше от пламени и начинали обсуждать насущные проблемы. И буквально все – даже директор технической школы, которому полуофициально было поручено присматривать за костром, даже миссис Трейл из начальной школы, даже вечно унылая миссис Дибн – знали, куда Флоренс приглашена в воскресенье на чай.
А она не уверена была даже, что сумеет попасть внутрь Холт-хауса. Кажется, там справа от парадной двери есть металлическая цепочка, и за нее нужно потянуть, чтобы внутри прозвонил звонок, успокаивала она себя, собираясь в путь. Раньше она довольно часто обращала внимание на эту цепочку. Цепочка была довольно тяжелая, украшенная резьбой, но почему-то казалось, что она сразу же оторвется, стоит за нее потянуть, а ты так и будешь стоять с цепочкой в руках у закрытой двери, как последний дурак.
Но парадные двери Холт-хауса оказались не заперты, и Флоренс спокойно вошла. Перед ней сразу открылся просторный, но довольно сумрачный холл – дневной свет проникал туда через стеклянный купол, находившийся тремя этажами выше, и отражался в старом венецианском зеркале, висевшем на стене с темно-красными обоями и бордюром еще более темного оттенка. А прямо напротив дверей стояла бронзовая статуя фокстерьера, размерами значительно превосходившая реальную величину собаки, и этот фокстерьер, сидя на полу с поводком в зубах, явно выпрашивал у хозяина прогулку. Поводок был из настоящей кожи. В холле слева стоял большой старинный сундук, на крышке которого разместились фарфоровые кувшины и большая чаша с клубками бечевок и множеством пожелтевших визитных карточек. Флоренс показалось, что от сундука исходит сильный запах камфоры.
– Там раньше хранился набор для игры в крокет, – донесся откуда-то из мрака голос хозяина дома, – но теперь у меня не так-то много возможностей в него поиграть.
Выйдя навстречу гостье, мистер Брандиш окинул холл критическим взглядом, словно это была дальняя провинция его владений, которую он посещал редко. Он неторопливо и с некоторой подозрительностью поворачивал в разные стороны голову на короткой шее, почти утонувшую в плечах. В полумраке холла Флоренс сумела разглядеть лишь его чистую белую рубашку, воротник которой выглядел точно вход в нору, куда, будто прячась, то и дело ныряло смуглое лицо мистера Брандиша; однако он не сводил с гостьи живых темных глаз, с некоторым волнением наблюдая за нею.
– Пойдемте в столовую.
В столовую они прошли прямо из холла. За плотно закрытыми французскими окнами виднелся сад, но прекрасный вид, который, должно быть, когда-то открывался из этих окон, застилали заросли буков. Видимо, некогда эти буки посадили здесь в качестве зеленой изгороди, но с тех пор они чудовищно разрослись; на ветвях у них еще кое-где висели коричневые листья, тяжелые от ноябрьской влаги. Гигантский обеденный стол красного дерева простирался от одного конца комнаты до другого, и Флоренс даже загрустила, представив себе, как кто-то в полном одиночестве садится за такой стол обедать. Стол был накрыт – явно к приходу гостьи, – и разнообразные тяжелые фаянсовые блюда с бело-синим рисунком напомнили ей те призы, что обычно выставляют на ярмарочной площади. Между тяжеловесными предметами этой странной сервировки совершенно затерялось немудреное угощение: фруктовый кекс, бутылка молока и консервированная ветчина неприятного розового оттенка, которую даже из жестяной коробки вынуть не потрудились.
– Наверное, следовало бы накрыть стол скатертью, – сказал мистер Брандиш и тут же вытащил из буфета белую, сильно накрахмаленную льняную скатерть. Затем он попытался одним махом сдвинуть в сторону гигантские блюда, но Флоренс решительно этому воспротивилась и без приглашения уселась за стол. Хозяин дома, похоже, обрадовался и тоже моментально устроился в разлапистом кресле, чуть нахохлившись и аккуратно положив свои большие волосатые руки по обе стороны от тарелки. Вид у него был довольно потрепанный, даже, можно сказать, почти непрезентабельный, однако он, несомненно, принадлежал к тому типу людей, которые в любом обличье умудряются сохранить врожденное достоинство. И теперь он ждал – с некой уверенной покорностью, – когда Флоренс начнет разливать чай. Серебряный чайник был размером с небольшую купель – она и подняла-то его с трудом, – и к тому же оказалось, что чай почти совсем холодный. На крышке чайника был выгравирован девиз: «Не обретя успеха хотя бы в чем-то, не обретешь его ни в чем».
К счастью, поскольку на столе был только один нож, а о вилках вообще забыли, мистер Брандиш не сделал ни малейшей попытки попотчевать свою гостью кексом или ветчиной. Холодный чай он тоже пить не стал. Флоренс показалось, что вряд ли его здесь вообще кормят нормально и своевременно. Ему явно хотелось проявить по отношению к ней гостеприимство, но он так привык выглядеть грозным и неприступным, что испытывал определенные затруднения при попытках столь резко сменить манеру поведения. У нее это вызывало скорее симпатию. И даже затянувшееся молчание ничуть ее не смущало – было совершенно очевидно, что старик слишком привык к нему. Наконец мистер Брандиш промолвил:
– Вы задали мне некий вопрос…
– Да, задала. Меня интересовало ваше мнение об одном новом романе.
– Вы оказали мне честь, задав столь серьезный вопрос, – тяжело роняя слова, продолжал мистер Брандиш. – Вы полагали, что я могу стать беспристрастным судьей. И вам наверняка казалось, что я в этом мире совершенно одинок. Но, как ни странно, это совсем не так. Иначе я мог бы стать весьма интересным экземпляром для тех, кто пытается установить, существуют ли на свете такие действия, которые наносят вред исключительно самому деятелю. В молодости меня всегда интересовали подобные проблемы. Но, как я уже сказал, я отнюдь не одинок. Я вдовец, однако еще живы мои братья и даже одна сестра. У меня также имеется масса других родственников, среди которых есть и мои прямые потомки, только все они разбросаны по всему земному шару, и порой, разумеется, подобное положение вещей несколько надоедает. Вас, по-моему, несколько удивляет, что этот чай недостаточно горячий, не так ли?
Флоренс тут же храбро отпила из своей чашки и спросила:
– Вы, должно быть, скучаете по внукам?
Мистер Брандиш задумался, а потом задал встречный вопрос:
– То есть люблю ли я детей?
И она догадалась, что подобная странная форма беседы связана просто с отсутствием практики. Мистер Брандиш в последнее время так редко разговаривал с людьми, что успел несколько подзабыть общепринятые нормы.
– Мне не следовало бы предполагать это, – сказала она, – но я думаю, что да, любите.
– Насколько я знаю, вам помогает в магазине одна из девочек Гиппинг, третья, кажется. И других помощников у вас нет.
– Ну, ко мне время от времени приходит бухгалтер; а еще у меня есть адвокат…
– Солиситор Том Торнтон. От него вам особого проку не будет. Я, например, ни разу не слышал, чтобы он за двадцать пять лет практики довел хотя бы одно взятое им дело до коллегии адвокатов или до суда. Он всегда улаживает только свои дела. И никогда чужие!
– Но в данном случае и речи не идет о каком бы то ни было судебном разбирательстве. Я ведь совсем не об этом вас спросить хотела.
– Осмелюсь заметить, Торнтон в любом случае к вам в дом идти откажется. В вашем доме водятся привидения, а уж с этим-то он наверняка не захочет возиться. Между прочим, если вы хотите помыть руки, то туалетная комната справа от холла. Там имеется достаточное количество унитазов и раковин – это было чрезвычайно удобно во времена моего отца, когда здесь собирались большие охотничьи компании.
Флоренс наклонилась чуть ближе к нему и сказала:
– Знаете, мистер Брандиш, когда становишься хозяйкой книжного магазина, то берешь на себя определенную ответственность.
– Да, мне тоже так кажется. Но, видите ли, далеко не все относятся к этому одобрительно. И, по-моему, есть даже такие, кто этого совсем не одобряет. Я имею в виду Вайолет Гамар. У нее имелись в отношении Старого Дома собственные планы, а теперь она еще и, по-моему, чувствует себя до некоторой степени оскорбленной.