Ученые, проводившие с ними опыты, констатировали отсутствие у них разума. Шелни дружелюбны и открыты. Слишком дружелюбны и открыты, на свою голову. Их доверчивость не имела границ. Но человеческого в них было не больше, чем в эльфе или великане-людоеде. И гораздо меньше, чем в обезьяне.
— А вот и их логово, — объявила Холли, разгадав его местоположение в первый же день (это было позавчера). -Прямо под этим деревом. Туда ведет проход между корнями. Защищая докторскую диссертацию по первобытной музыке, я и представить не могла, что когда-то сама навещу малюток под деревом. По крайней мере, не сильно на это надеялась. Жаль, они очень многому нас не научили. И даже был период, когда я вообще перестала верить в гоблинов.
Последнее утверждение показалось мне неубедительным.
Внезапно Холли нырнула в нору головой вперед, как суслик или земляная белка. Или как шелни. Я последовал за ней — осторожно опустил тело в отверстие, но не головой вперед. Лично я предпочитаю изучать шелни снаружи. Я не могу мысленно влезть в зеленую кожу гоблинов, не умею квакать, как они, распевать на лягушачьем языке, не чувствую того, что заставляет их глаза вылезать из орбит. Я не могу даже определить, где их норы.
На дне прохода, у входа в убежище, случилась неожиданная встреча, в которую я бы ни за что не поверил, не произойди она у меня на глазах. Там же состоялся разговор, в который я бы тоже ни за что не поверил, если б он не происходил в моем присутствии — в тот момент слух у меня обострился до предела. Напоминающий лягушачье кваканье разговор состоялся между Холли и охранявшим убежище пятилетним старцем. Их речь отдаленно напоминала английскую, так что суть я уловил.
— Тук-тук.
— Ты не друг.
— Чужая с воли.
— Кто ты?
— Холли.
— Что за напасть?
— Внутрь попасть.
И нас впустили. Если вы думаете, что это так просто — войти в убежище шелни, предварительно не перебросившись рифмованными фразами с охраняющим вход пятилетним старцем, то, очевидно, вы ни разу не бывали в таких местах. И пусть филологи утверждают, что «речь» шелни — не более чем бессмысленное кваканье, Холли всегда воспринимала ее как осмысленный набор слов. А иногда, в моменты просветления, и я тоже.
Холли твердила мне, что шелни используют английский язык в пределах возможностей своего голосового аппарата. При первой встрече они рассказали, что у них не было своего языка, потому что его никто для них не придумал. Но потом они услышали английский, и с тех пор разговаривают на нем. «Мы могли бы заплатить за использование языка, если бы у нас было чем», — признались они. Это был лягушачий, квакающий диалект английского, и только человек с безупречным слухом мог уловить смысл.
Я занялся записывающим устройством, а Холли занялась шелни. И те очень скоро согласились сыграть на своих кувшинообразных флейтах. Лягушачья музыка! Невыразимо печальный вой ирландских лисов. Мелодичное переругивание грача, ворона и галки. Странные, но приятные короткие пассажи, звучащие так, словно музыка идет из-под воды. По крайней мере, трудно представить, что ее играют не под землей.
Мелодии по-детски короткие, без настоящей аранжировки — правда, непонятно почему, поскольку в распоряжении музыкантов имелось семь по-разному звучащих флейт отличающихся форм. Но в музыке присутствовала истинная мелодичность: краткая, полноценная, законченная — застывшее в развитии совершенство. Подземные фуги, наполненные кровью червей и холодные, как сок корней. Песни цикады, кузнечика и сверчка.
Кувшино-флейты сдавленно хихикали, и Холли попросила одного из старейших рассказать какие-нибудь сказки. Приведу здесь две из записанных в первый день. Те, кто слушает их сегодня, говорят, что различают лишь кваканье. Но я слушал их вместе с Холли, и она мне помогала. Так что, переслушивая их сегодня, я отлично понимаю лягу-шачье-квакающий английский шелни.
И вы их послушайте, скверные потомки! Не уверен, что вы достойны даже такой малости от шелни.
Рассказывают об этом так.
Однажды шелни потерял погребальный зуб. Произошло это еще до того, как он умер. В начале жизни у каждого шелни по шесть зубов, и каждый год он теряет по одному. Перед смертью остается один зуб, который он отдает ско-ки-могилыцику как плату за погребение. Но наш шелни то ли потерял два зуба в один год, то ли подзадержался на этом свете — зуба у него не было.
И вот он умер, и ему нечем было оплатить погребение.
— Я не буду хоронить тебя, раз нет зуба для оплаты, — заявил скоки-могилыцик. — Почему я должен работать бесплатно?
— Тогда я похороню себя сам, — ответил мертвый шелни.
— Ты не знаешь, как хоронить, — возразил скоки-могиль-щик, — не знаешь, где есть свободное место. Ты увидишь, что все места заняты. У меня соглашение: все должны говорить друг другу, что места заняты и хоронить имеет право только могильщик. Это моя работа.
Пропустив мимо ушей слова скоки, мертвый шелни пошел выбирать место для могилы. Сначала решил вырыть яму на лугу, но, где бы ни копал, повсюду находил мертвых шелни, скоки или лягушек. И все требовали обратно забросать их землей.
Он выкопал ямы в долине, но и там было то же самое. Он выкопал ямы на холме, но и холм оказался занят. Тогда он пошел прочь, плача от горя, потому что не нашел места для упокоения.
Он спросил у птиц, можно ли остаться на их дереве. Птицы ответили: нельзя. Они не могут позволить жить на дереве всяким мертвецам.
Он спросил у рыб, можно ли остаться в их пруду. Рыбы сказали: нельзя. Они не пустят к себе в пруд чужого мертвеца.
Он спросил у лисиц, можно ли спать у них в норе. И они ответили: нельзя. Когда он был живой, он им нравился, но у мертвеца друзей не бывает.
Так и бродит с тех пор неприкаянный шелни, не находя места для упокоения. И скитаться ему до тех пор, пока не найдет погребальный зуб.
Вот как рассказывают.
Один комментарий к этой погребальной истории. У шелни все умершие заботливо похоронены. При этом хорошо видно, что могилы выкопаны не шестипалыми руками шелни, а сильными, когтистыми семипалыми лапами скоки. Так скоки-могильщики зарабатывают себе на жизнь. При этом сами скоки, превосходящие шелни — хоть и незначительно — в развитии, своих соплеменников не хоронят.
Более того, вы не найдете останков шелни, пролежавших в земле больше тридцати лет. Беспорядочно лежащих или ископаемых шелни нет вообще, хотя останки остальных местных видов — не редкость.
А вот вторая сказка (записанная в тот же день).
Вот как ее рассказывают.
Жила-была женщина — ни шелни, ни скоки, ни лягушка. Небесная женщина. Однажды она шла с ребенком на руках и села отдохнуть под деревом. А под тем деревом жили шелни. Когда она встала, чтобы идти дальше, то по ошибке взяла ребенка шелни. А ее ребенок как раз спал. Потом пришла женщина-шелни, чтобы забрать своего ребенка, и не поняла, что произошла ошибка и это ребенок небесного народа.
— О, как странно порозовела у него кожа и ввалились глаза! — удивилась женщина-шелни. — Отчего бы это?
Она унесла его в свой дом, и с тех пор он живет у шелни. А те со временем перестали замечать, что он не такой, как все.
Никто не знает, что подумала небесная женщина, когда принесла домой ребенка шелни и взглянула на него. Но она оставила его у себя, и ребенок рос очень милым, милее многих.
На следующий год этот юный шелни гулял по лесу и вдруг сказал:
— Я не чувствую себя небесным человеком. Тогда кто я? Я не утка и не лягушка. Если птица, то какого вида? А больше и быть-то не кем. А может, я дерево?
Для этого были основания. Мы, шелни, действительно слегка похожи на деревья и даже умеем чувствовать, как деревья.
Поэтому этот шелни пустил корни, покрылся корой и очень старался быть деревом. Он стойко переносил тяготы жизни деревьев. Его обгрызали козы и гобнии, лизали шершавыми языками коровы и кромии, по нему ползали слизняки, на него гадили твари без названия. А некоторую часть его отпилили на дрова.
Зато он чувствовал музыку: она овладевала им, распространяясь от пальцев ног вверх до кончиков волос, и он понимал, что именно этой музыки ему раньше не хватало. Эту музыку — а ее исполняют на кувшин-флейтах и зубцах вилок — вы слышите прямо сейчас.
А потом птичка объяснила ему, что он никакое не дерево, но перестать расти как дерево было уже поздно. «В норе под корнями поселились твои братья, сестры и родственники, — сказала птичка. — И где им жить, если ты перестанешь быть деревом?»
Так и стоит это дерево — прямо здесь, над нашим убежищем. Оно — наш брат, который потерялся и забыл, что он шелни.
Именно так об этом рассказывают
На второй день я заметил, что Холли стала еще сильнее напоминать шелни. Она становилась похожей на любых животных, которых мы изучали. Холли считала, что шелни наделены разумом, и я отчасти с ней соглашался. А вот соответствующий параграф в Базовом руководстве утверждал обратное:
«… стремление наделять шелни разумом возникает, по-видимому, из-за их отдаленного сходства с человеком. Тем не менее они медленнее мышей проходят лабиринт. Не такие искусные в манипулировании задвижками и защелками, как земные еноты или астероидные рохоны. Они уступают обезьянам в умении обращаться с инструментами и склонности к имитированию. Способность находить пищу и выживать в сложных условиях у них гораздо хуже, чем у свиньи или харзла. По умению передавать и использовать опыт предков — а это необходимое качество для развития интеллекта — они примерно на одном уровне с черепахами. Их «речь» лишена внешнего правдоподобия говорящих птиц, а их «музыка» примитивнее звуков, издаваемых насекомыми. Из них получаются плохие сторожевые собаки и никуда не годные пугала. Все это указывает на то, что общественное движение против шелнифагии, несмотря на возможно присущую ему искренность, основано на ошибочных предпосылках. И напоследок приведем слова одного космонавта, который однажды вопросил: «Ну а на что еще они годны?»