Итак, камиройский ребенок полностью завершил программу обучения в средней школе. Ему исполнилось пятнадцать, и во многих отношениях он превосходит земного сверстника.
Во-первых, камиройский ребенок более развит физически: в состоянии голыми руками убить земного тигра или буйвола, в то время как его земной сверстник скорее всего откажется даже от мысли предпринять нечто подобное. Камиройский мальчик или девочка смогли бы составить конкуренцию любому земному атлету в любом виде спорта, а также побить все существующие на Земле рекорды. Правда, в данном случае все в конце концов упирается во внутреннюю уравновешенность, силу и скоростные качества, которые можно натренировать при правильной организации учебного процесса.
Что же касается сферы искусства (на преимуществе в которой иногда настаивают земляне), то камиройский ребенок способен с легкостью создавать неповторимые шедевры в любой области. Что более важно, он уже понимает относительную несерьезность такого времяпрепровождения.
В десятилетнем возрасте камиройский ребенок терпит фиаско в бизнесе — но один-единственный раз, научившись терпению и выработав способность объективно учиться на ошибках. Он овладел техникой фальсификации и искусством легко тратить деньги, поэтому его уже никто не проведет — ни в одном из известных миров. Камиройский ребенок достиг простых статусов гениальности и святости; последнее обстоятельство сводит уровень преступности на Камирои практически к нулю. Женитьба и обзаведение семьей и домом приходится именно на этот наполненный беззаботной радостью период юности.
Камиройский ребенок способен построить сверхсветовое транспортное средство из подручных материалов, какие легко найти вокруг каждого дома на планете. Более того, он может управлять этим транспортным средством и самостоятельно наметить цель путешествия и проложить курс. Он способен с величайшей тщательностью собрать квази-гума-ноидного робота; обладает совершенной памятью и способностью к разумным суждениям — и отныне неплохо подготовлен к восприятию конкретных новых знаний. Он освоил, как использовать свой ум в полную силу, до самых глубин подсознательного (подсознательного для нас — не для него).
Короче, все его существо отныне прекрасно организовано для выполнения любых социальных функций. И в том, как добиться столь впечатляющих результатов, большого секрета нет: все в жизни надо делать достаточно медленно — и в надлежащем порядке. Именно этим способом ка-миройцы избегают повторов и зубрежки — самого страшного зла, превращающего скоротечный и приятный процесс непосредственного восприятия новой информации в тоску смертную.
Список камиройских школьных предметов может показаться излишне переусложненным для детской психики, однако в нем нет ничего невозможного или отталкивающего. Все новое базируется на уже изученном. Например, пока ребенку не исполнится двенадцать, его не будут пичкать по-стядерной физикой и универсалиями, которые могут оказаться ему не по силам. До достижения им тринадцатилетнего возраста нечего и думать о преподавании ему такой дисциплины, как изобретение категорий (несмотря на простое название, многим этот курс дается с трудом). И только в четырнадцать его ожидает панфилософское просветление — дисциплина, чреватая столькими опасностями для незрелого ума; после этого он еще на протяжении двух лет будет конструировать логически непротиворечивые философские системы, пока не овладеет достаточным базисом для окончательного просветления.
Как нам представляется, мы должны очень внимательно присмотреться к этой отличной от нашей системе обучения. В некоторых отношениях ее приходится признать более успешной, чем та, которая практикуется на Земле. Немногие наши школьники способны сконструировать органического разумного робота в течение пятнадцати минут после получения задания; большинство за это время не справится и с созданием обыкновенной живой дворняги. Ни один из пяти земных детей не сможет построить сверхсветовой аппарат и слетать на нем на другой конец галактики и обратно, причем обернуться до наступления темноты. Ни один из ста не способен создать планету и содержать ее в пристойном состоянии хотя бы неделю, ни один из тысячи — постичь пентакосмическую логику.
Рекомендации
1. Похитить пятерых среднестатистических камиройцев и образовать из них на Земле общепланетный УРК.
2. Произвести небольшую конструктивную акцию по сожжению книг, особенно тех, что относятся к педагогике.
3. Осуществить выборочное повешение отдельных нерадивых учеников.
Продолжение на следующем камне
Есть истории, которые невозможно забыть.
Впервые этот рассказ Лафферти я прочитала больше сорока лет назад, осенью 1975 года. Время я помню точно. Я училась в аспирантуре, готовилась получить степень магистра и записалась на курс по научной фантастике. Книга, которую нам рекомендовали, называлась «Размышления: введение в литературу стиля «фэнтези» и научную фантастику», составитель Томас Э. Сандерс[30]. Сборник включал в себя стихотворения, три эссе и сорок один рассказ. Это я знаю точно, потому что книга до сих пор у меня. Авторы там представлены самые разные, начиная от предшественников жанра Натаниэля Готорна, Германа Мелвилла и Редьярда Киплинга. Потом шли писатели сороковых годов, такие, как Уолтер ван Тилберг Кларк, Мюррей Лейнстер и Джудит Меррил, и, наконец, множество знаменитостей того времени — в частности, Роберт Силверберг, Теодор Старджон и Роберт Шекли.
Я 1^пила книгу и прочла ее от корки до корки в первые же выходные.
Среди рассказов мне попалось и «Продолжение на следующем камне». Я прочитала его и на некоторое время озадачилась. Потом прочитала еще раз и поняла: этот рассказ другой. Не такой, как все. Ясно, что он о любви, но не похож на то, что я читала прежде. Герои — Магдалина и Антерос — кажутся странными, если не сказать безумными. По сути, они и есть безумцы. Одержимый любовью, он следует за ней сквозь время, оставляя любовные письмена на камнях в культурных слоях. Она отвергает его, и каждый раз это ее отторжение — что-то вроде ритуала, часть любовной или смертельной игры.
Текст написан замечательно, изображение героев поражает, интонация идеально балансирует между иронией и страстью, той страстью, которая способна уничтожить. И мыслями я постоянно возвращалась к этому рассказу.
Много лет спустя один из бывших преподавателей, позже ставший моим другом, признался, что обожает прозу Лафферти, и подарил мне переплетенный, но не редактированный экземпляр сборника «Железные слезы», выпущенного издательством «Эджвуд Пресс» в 1992 году (эта книга у меня тоже хранится до сих пор). Я поблагодарила его, но первой моей реакцией все же было возмущение — в сборнике не оказалось «Продолжения на следующем камне».
Мое восхищение рассказом, который я только что снова перечла, с годами лишь усилилось. Достаточно уже того, что любовная лирика Антероса, помимо всего прочего, уникальна: «Ты — приволье диких свиней в щавеле и великодушие барсука. Ты — переливы змеиной кожи и парящий полет грифов. Ты — страстность мескитовых кустов, зажженных ударом молнии. Ты — безмятежность жаб».
Именно так — уникальная любовная лирика. Почему, ну почему ни один мужчина в жизни не сказал мне, что я — великодушие барсука, не говоря уже о безмятежности жаб? Почему, спрашиваю я вас?
Может, если бы я была такой, как Магдалина…
В Большой Известняковой долине есть место, где стоит эоловый столб, издали немного похожий на дымоход. Накренившись набок, он привалился к расположенному рядом более молодому холму-кургану. Сложен столб из плотного сланца и так называемого песчаника Доусона, тесно переплетенных между собой. Он формировался, начиная с ледникового периода, в пойме рек Кроу-Крик и Грин Ривер, которые за это время не меньше пяти раз становились полноводными.
Этот «дымоход» лишь немногим старше человечества и не намного моложе травы. Он возник в результате выдавливания пород из земной коры и последующей работы ветра и его помощников: жары, мороза, капель дождя и струек воды. Вымывая и выдувая более мягкие породы, они создавали форму, отдаленно напоминающую творение рук человеческих.
Как раз туда, где эоловый столб привалился к холму, прибыла экспедиция из пяти ученых. Подземные залежи известняка их не интересовали: будучи не геологами, а археологами, они собирались изучать холм-курган искусственного происхождения, а заодно немного позаниматься эоловым столбом.
Слои времени располагались здесь не по порядку, а словно сгрудились в кучу, из которой выпирали жилы и нагромождения — штрихованные и полосчатые пласты, вознесшиеся на высоту, а затем искрошенные и источенные.
Ученые ехали по сухому руслу реки и до места добрались после полудня. Разгрузив прицепной трейлер, разбили лагерь. По большому счету, в нем не было необходимости: в трех километрах дальше возле шоссе стоял приличный мотель, и туда вела грунтовая дорога. Логичнее было бы ночевать в уютных номерах, а утром возвращаться на участок. Но Терренс Бардок считал иначе: чтобы проникнуться духом раскопок, говорил он, нужно жить на природе возле них.
В группу ученых входили: Терренс Бардок, его жена Эфил, Роберт Дерби и Говард Штайнлезер — люди спокойные и уравновешенные — и Магдалина Мобли, которую ни спокойной, ни уравновешенной не назовешь. Она отличалась от остальных и была словно наэлектризованная.
Разбив лагерь, пятерка потратила остаток дня на осмотр формаций. Геологические пласты они видели не раз и примерно догадывались, что их ожидает.
— Характерное рифление на эоловом столбе выглядит как колонка породы, — сказал Терренс. — Эта его часть не похожа на другие, словно вдоль столба прошла молния и специально для нас очистила полосу. Столб нужно будет вернуть в первоначальное положение. Он опирается на холм как раз там, где лучше всего пробивать разрез. Сам курган выглядит многообещающе. Но сначала изучим эоловый столб, тем более что его внутренности как на ладони.