— Я могла бы рассказать о нем все, — раздраженно заметила Магдалина. — И о холме тоже.
— Интересно, для чего тогда делать раскопки, если ты и так все знаешь? — насмешливо спросила Эфил.
— Вот и мне интересно, — хмыкнула Магдалина. — Но нам нужны экспонаты. Без них не будет финансирования. Роберт, видишь тот кустарник в сорока метрах отсюда? Сходи туда и подстрели оленя. Раз мы собрались жить в первобытных условиях, почему не питаться олениной?
— Сейчас не охотничий сезон, — возразил Роберт. — И там нет оленя. А если бы и был, то наверняка прятался бы на дне лощины, и ты бы его не увидела. И даже если там кто-то и прячется, то не олень, скорее всего, а олениха.
— Нет, Роберт, это крупный двухгодовалый самец. Естественно, его не видно, он на дне лощины. До него метров сорок на северо-восток. Если бы я видела его глазами, то и вы все увидели бы. Роберт, ступай и убей его! Мужчина ты в конце концов или нет? Говард, наруби жердей и сооруди треногу, тушу нужно подвесить и разделать.
— Роберт, лучше иди, — взмолилась Эфил. — Иначе не будет нам покоя.
Роберт вооружился карабином и двинулся на северо-восток. Через сорок метров он исчез в лощине. Вскоре оттуда донесся сухой щелчок выстрела.
Возвратился он с непонятной улыбкой на лице.
— Молодец, не спугнул, — похвалила его Магдалина. — И выстрел удачный. Когда ты спустил курок, олень вскинул голову — они так всегда делают, — и пуля через шею прошла в мозг. Роберт, а тушу почему не принес? Иди и принеси!
— Принести? Да я не смог ее даже поднять! Терренс, Говард, поможете? Привяжем к жердине и…
— Роберт, дорогой, что за вздор ты несешь? — упрекнула его Магдалина. — В нем веса-то всего восемьдесят пять килограмм. Ладно, сама принесу.
И она принесла большого самца. Без лишних разговоров взвалила тушу на плечи и, оставляя без внимания сочащуюся кровь, зашагала в лагерь, останавливаясь, только чтобы отбросить носком ноги камень с дороги. С виду олень тянул не меньше чем на центнер, но раз Магдалина сказала восемьдесят пять килограммов — значит, восемьдесят пять.
Говард нарубил жердей и соорудил треногу, навыков для этого ему хватило. Мужчины подвесили тушу, освежевали и выпотрошили почти профессионально.
— Эфил, приготовь мясо, — распорядилась Магдалина.
Позже они сидели у костра, окруженные темнотой. Эфил подала Магдалине оленьи мозги, перемятые и слегка пригоревшие. Она опасалась, что Магдалина взбесится, но нет: та с жадностью все съела. Мозги достались ей по праву, ведь это она обнаружила оленя.
Вам интересно, как Магдалина узнала, где находится то, что нельзя видеть глазами? Что ж, вы не одиноки: участники экспедиции задавались тем же вопросом.
— Неужели я единственный, кто замечает сходство между исторической геологией и психоанализом? — заговорил Терренс. После плотного ужина на него, как и на всех, снизошло философское настроение. — Изостатический принцип применим к человеческому сознанию и подсознанию точно так же, как и к поверхности Земли и ее коре. В сознании идут те же процессы эрозии, отложения и накопления, происходят свои взбросы и сотрясения. Можно сказать, сознание плавает на своей магме. А в экстремальных ситуациях в нем случаются свои вулканические извержения и происходит горообразование.
— А у некоторых наступает свой ледниковый период, — добавила Эфил. Похоже, в этот момент в темноте она смотрела на мужа.
— В сознании есть свой твердый песчаник, превращающийся в кварц или просто в кремень из дрейфующего и всплывающего песка повседневных событий. Есть сланцевые породы, сформировавшиеся из старого шлама ежедневной глупости и косности. Есть известняковые отложения, образовавшиеся из важного жизненного опыта, потому что известь — осадок того, что когда-то было живым; и этот известняк может стать настоящим мрамором, если он — отложение сильных эмоций, и даже травертином, если он барботировал[31] достаточно долго в неистовых и экспрессивных реках подсознания. В сознании есть своя сера и свои драгоценные камни… — Терренс барботировал уже слишком долго, и Магдалина прервала его:
— Скажи просто — у нас в голове горы. Но они хаотично вырастают, исчезают и возвращаются. С нами ведь не так, как корой земли. В ней все время формируются новые горы и камни. А вот люди приходят не новые, а прежние, причем с тем же самым сознанием. Черт, только что нарисовался один такой! Он меня оставит в покое? Мой ответ, как и прежде, нет.
Магдалина часто несла бессмыслицу. Однако Эфил на всякий случай убедилась, что ни ее муж, ни Роберт, ни Говард не подсели в темноте к Магдалине. Эфил Бардок ревновала мужчин к суровой коренастой девушке.
— Хорошо бы этот холм оказался таким же щедрым, как курган Спиро! — мечтательно произнес Говард. — А почему нет? Мне сказали, что трудно подыскать более сложный и трудоемкий объект, чем этот. Хорошо бы среди нас был человек, работавший на Спиро.
— Ну да, он там копался, — презрительно буркнула Магдалина.
— Кто «он»? — удивился Терренс. — Никто из нас не работал на Спиро. Магдалина, тебя еще не было на свете, когда вскрывали Спиро. Что ты можешь о нем знать?
— Помню я его там, — проворчала Магдалина. — Вечно выкапывал свои штуки и совал всем под нос.
— Значит, ты был на Спиро? — спросил Терренс, обращаясь куда-то в темноту.
Не сразу все заметили, что вокруг костра сидит уже не пятеро, а шестеро.
— Да, был, — ответил незнакомец. — Я там копаю. Я много где копаю. Очень быстро копаю и всегда знаю, когда рядом что-то ценное. Дайте мне работу.
— Кто ты? — спросил Терренс у незнакомца. Теперь того было ясно видно. Казалось, пламя костра наклонилось в его сторону, как будто он управлял им.
— Просто богатый бедный старик, который идет следом, век за веком, надеясь и умоляя. Мне есть на что надеяться и кого умолять. А иногда я — кто-то другой. Часа два назад, к примеру, я был оленем в лощине. Как странно есть собственное мясо! — И человек вернулся к куску оленины, взятому без приглашения.
— О, опять эта дешевая лирика! — сердито воскликнула Магдалина.
— Как твое имя? — спросил Терренс у мужчины.
— Манипенни. Антерос Манипенни — мое имя на века.
— И кто ты?
— Простой индеец. Шауни, чак, кри, анадарко, кэддо[32] и пре-кэддо. Много кто.
— Разве можно быть пре-кэддо?
— Можно. Я же есть.
— Но имя Антерос — не крикское?
— Нет. Критское. Или греческое. Я вечный странник, мой друг. И отличный землекоп! Завтра я это докажу.
И он действительно был отличный землекоп. Назавтра он это доказал. Короткой киркой Антерос заложил разрез в нижней части кургана и начал работать невероятно быстро.
— Да он же разобьет все, что попадется на пути! — возмутилась Эфил. — Он же не знает, что впереди!
— Женщина, ничего я не разобью, — ответил Антерос. — Можешь зарыть яйцо королька в кубометр песка. Я за минуту перекидаю песок и найду яйцо, где бы оно ни было. И оно останется целым. Сейчас я приближаюсь к маленькому горшку периода прото-плано[33]. Конечно, он разбит, но не мною. Там шесть осколков, и они идеально подходят друг к другу. Предупреждаю заранее. Сейчас он покажется.
И Антерос откопал горшок. Все это казалось странным, и не только то, как он нашел горшок. Но в любом случае это была находка, и, возможно, она и впрямь относилась к периоду прото-плано.
Шесть осколков показались из земли. Их наскоро очистили и сложили вместе. Вне всяких сомнений, они идеально подходили друг к другу.
— Он совершенен! — воскликнула Эфил, глядя на горшок.
— Его совершенство неестественно, — возразил Говард. — Он изготовлен явно на гончарном круге. В Америке того периода гончарных кругов не было. Пусть даже знаки, выдавленные на горшке, действительно напоминают символы прото-плано, все это сомнительно, как рыба не первой свежести. — Штайнлезер был раздражен с самого утра.
— Все верно, вот эта волнистость и закорючка, — указал Антерос, — символ рыбы. Верхом на ней знак солнца. Всё вместе — бог-рыба.
— Иными словами, это дурно пахнет, — заключил Штайнлезер. — Такие значимые находки не приплывают в руки в первую же минуту раскопок. Я ни за что не поверю, что этот горшок относится к прото-плано. Разве что рядом найдутся наконечники.
— Они здесь, — сообщил Антерос. — Можно даже учуять их форму. Два больших кремниевых наконечника и один маленький. Наверняка ты уловил их запах? Четыре удара киркой — и они предстанут нашим глазам.
Четыре удара киркой, и Антерос откопал три наконечника: два больших, для копья, и один маленький, для стрелы. Листовидные, шелушащиеся, они принадлежали к периоду либо позднего фолсома[34], либо прото-плано. В общем, как больше нравится.
— Не может быть, — охнул Штайнлезер. — Недостающие доказательства. Нет, это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Я в это не верю. Возможно, поверил бы, если бы рядом лежали кости мастодонта.
— Минуту, — сказал Антерос и заработал киркой. — Древние бестии так странно пахли! Слон, например, так не пахнет. Эти древние кости все еще источают запах. Это шестая грудная кость? Да, она. Не знаю, где остальной скелет. Возможно, кто-то грыз кость, лежа на этом месте. Девять ударов киркой, а потом осторожно…
Девять ударов киркой, а потом, осторожно орудуя мастерком, Антерос высвободил из земли древнюю кость со следами зубов.
— Все верно, — почти зло произнес Говард, — шестая грудная кость мастодонта.
Роберт подтвердил, что либо пятая, либо шестая. На первый взгляд трудно сказать точнее.
— Антерос, хватит копать, — распорядился Штайнлезер. — Мне нужно описать находки, сделать фотографии и провести кое-какие замеры.
Терренс и Магдалина работали у основания эолового столба, там, где начинались желобки, которые шли затем по всей его длине, похожие на колонку породы.