— Не всегда. Иногда в центре. Это даже мудрый Вилли понимает. Но таково их предназначение — стоять в стороне и копить силы. Взгляните на мощный костяк этой девушки! Ее предназначение — передать всем облик, который для нее выдумала мать. Они очень глубоко мыслят, именно здесь, в этих пустынных местах, где другим расам так не хватает глубины мыслительной деятельности. Своими силами и мыслями они делятся с остальными, когда вдруг наступает блистательная эпоха великих свершений и великой энергии. Вспомните великие эпохи: Афины, Флоренция, Лос-Анджелес. А после эти люди снова отходят в сторонку — набраться сил и подготовить почву.
— Но что они делают в этом тесном обветшалом отеле, который похож на выцветший дагерротип? — спросил Вилли. — Или что-то космическое заключено в нем и в этой речушке?
— Конечно, Вилли. Отель называется Ксенодохий, или Странноприимный дом. Дом, где собираются странники. И те, что сейчас здесь, и те, что бродят по свету. И он не мал, просто в каждое мгновение ты можешь видеть только ту его часть, которая доступна твоему зрению. Потом странники пойдут дальше своей дорогой. Иногда они живут в местах обычных людей, на окраинах или в центре. Иногда — в местах и эпохах, заброшенных человечеством. Заброшенные они предпочитают чаще и ко времени относятся по-рыцарски. А что в этом плохого? Если обычные люди завершают эпоху и оставляют ее, почему ею не воспользоваться?
Ревущий гул стал совсем близким, и снаружи начался страшный ливень.
— Пора, — воскликнула своим странным голосом Лангу-стия Сом. — Поток пришел, и он снесет все на своем пути. Пора ложиться в реку.
Все поспешили за ней — и обитатели Бумеровых отмелей (в том числе гиганты), и знаменитости.
— Комета, ты что, тоже ляжешь в реку? — удивился Вилли Макджилли. — Не ожидал от тебя такого.
— Нет, не лягу. У меня другой путь. Возьму свою лошадку с повозкой и вознесусь над потоком.
— И что, они действительно выглядят как конь и повозка?
— Нет, они выглядели бы иначе, если бы ты мог их видеть.
— Комета, кто ты на самом деле? — спросил Великоф, когда они уходили от старика. — К какому роду принадлежишь?
— К человеческому, конечно. К особой расе рода человеческого, которая иногда возникает из смешения, а потом опять уходит, чтобы набраться силы и глубины. Некоторые из нас уходят на очень долгие времена. Нас мало. Мы все в дальнем родстве, но на какое-то время становимся друг другу чужими, потому что так надо.
— Ты инопланетянин с летающей тарелки?
— С какой еще тарелки? Харма — значит колесница, иначе — повозка, а никакая не тарелка. Мы — кометы. И наше смешение с обычными людьми происходит, как правило, во внезапные, блистательные эпохи. Словом, с удовольствием поболтаю с вами, ребята, в другой раз. Если встретимся лет через восемьдесят семь.
— Может, и встретимся, — сказал доктор Великоф Вонк.
— Может, и встретимся, — вторил ему Вилли Макджилли.
Знаменитости поспешили за обитателями Бумеровых Отмелей на реку. А Комета, скорее всего, сел в свою конную повозку и вознесся. Странный он, этот старик, слишком уж много из него сыпется всего. Вряд ли он протянет еще век.
Река, пульсируя, прибывала, красно-черная, покрытая кровавыми пенными барашками. А отмели были слишком ровные. Волна потока шириной в полтора километра нахлынет через минуту, а вокруг все слишком плоско и слишком зыбко, чтобы человек мог спастись. Уже почти стемнело, и гулкий рев достиг небывалой силы. На стремительно заливаемом мелководье было очень много больших камней, по крайней мере, по одному на каждого.
Жители Бумеровых Отмелей, включая гигантов, знали, зачем эти камни. Знали это и двое из знаменитостей. Только Арпад, судя по всему, не понимал. Его охватил невыносимый страх — он боялся утонуть.
Скорее замазать илом глаза, рты, носы и уши! Ила много, и он отличного качества! Духи Сома, спасите нас и сохраните! Это лишь на несколько часов, максимум — на два-три дня.
И только Арпад поддался панике. Лангустия Сом попыталась замазать ему рот и нос илом, чтобы спасти его, но он вырвался и побежал. Барахтаясь в прибывающей воде, он бежал навстречу смерти.
Все остальные все понимали. Они легли в ревущую реку, и один из гигантов положил каждому на грудь тяжелый камень, чтобы не унесло. А потом опустил и себе на грудь самый крупный.
На дне ревущего потока все были в безопасности, надежно укрытые в древней колыбели из ила и глины. Никто не в силах устоять против такого стремительного потока: единственный выход — залечь на дно и переждать. Какой освежающий, углубляющий и обновляющий опыт! Есть люди — и внутри, и вне системы — которые для такого обновления каждый год на три дня уединяются для молитвы. Вот и сейчас это было своего рода молитвенное уединение.
Когда через три дня поток схлынул, все они восстали: сбросили с себя камни, прочистили глаза, рты и уши от спасительного ила и снова отправились каждый своей дорогой.
Для Великофа Вонка и Вилли Макджилли это был бесценный опыт. Они нашли недостающее звено, — которое, впрочем, и не терялось, — и прожили еще по девяносто девять лет. Их родство крепло, мудрость росла. Говорят, каждый год они бывают на Отмелях в сезон илистых уток и сезон черепашьих яиц. И в Ти-таун возвращаются окрепшими и довольными.
Однако из-за глупой смерти Арпада Аркабараняна в троице волхвов образовалась брешь. Но ведь это никакая не догма, что волхвов обязательно должно быть три! Их может быть и семь, и девять, и даже двенадцать. А вот то, что их должно быть не меньше трех — почти догма. В Апокалипсисе Масула вроде бы написано, что в группу волхвов должны входить как минимум Комета, обычный человек и сом. Текст этот, правда, довольно мутный. Возможно, впрочем, из-за плохого перевода.
Итак, есть доктор Великоф Вонк, с огромной головой, тяжелыми надбровными дугами, сильно вытянутым вперед почти рылом и практически без подбородка, зато с гигантским задним умом и старым добрым чувством юмора. Он, как вы догадались, и есть тот самый ДИСЧ, нео-неандер-талец, отсутствующее звено, одно из ответвлений рода человеческого, живущего поближе к илу и сомам.
И есть Вилли Макджилли, который принадлежит (он сам только недавно это понял) к той части рода человеческого, который называют кометами. Он яркий, и у него — свои периоды. Он — комета с малой орбитой, но, как бы там ни было, он среди звезд. И из него постоянно что-то сыпется, оставляя следы. Но какое-то время еще он протянет.
И нужен кто-то еще, чтобы восполнить троицу волхвов. Две расы в ней уже представлены, так что третьим может стать обычный человек. Но он обязательно должен быть признанный талант. Или молодое дарование, пусть пока и неизвестное.
Этим человеком можете стать вы. Давайте рискните, если уверены в своих силах. Не бойтесь зеленой змеи в кружке (испугаешься — и она вопьется тебе в лицо), глинистого ила, звездной пыли и безумного мира между ними.
Старая забытая ножка
Буду краток, но по делу, то есть в тему этого рассказа.
Мне было двадцать девять лет Моя жена забеременела. Когда она сообщила мне радостную новость, я:
а) пришел в экстаз;
б) вдруг начал просыпаться в три часа ночи и думать: «Чувак, ты умрешь. Наступит день, когда ты помрешь раз и навсегда». Эта мысль прочно засела в моей голове.
Не нужно быть гением психологии, чтобы понимать, откуда берутся такие мысли. С появлением нашего ребенка я становлюсь уже не самым последним звеном семейной цепи; возникнет новое звено, а я сам неизбежно упаду в разинутую пасть вечности. Нет, я буду жить в виде генов в моем ребенке, но не вечной жизнью в собственном теле. По всей видимости, до двадцати девяти лет о такой перспективе я не задумывался.
Нет, я справился. У меня замечательная дочь, и я не против того, чтобы сойти с дистанции, потому что, во-первых, участвовал в появлении дочери на свет, а во-вторых, написал несколько книг, которые, возможно, люди будут читать и после моей смерти. Так что у меня все в порядке.
Но этот всплеск осознания собственной бренности, случившийся со мной в двадцать девять лет, повторяется снова и снова, правда, чуть-чуть иначе. Я не боюсь умереть. Мне только жаль, что существовать я больше не буду. Мне нравиться жить. Жизнь — милейшая штука. Я уверен, что после смерти этот вопрос перестанет меня тревожить (ведь не тревожился же я, что не существую, до своего рождения?), но сейчас я как-то к этому не готов. Просто я так много сделал для того, чтобы обрести ощущение себя, окружающего мира, людей. Я же не смогу забрать все это с собой, верно? Вот в чем беда, скажу я вам.
Наверное, с моей стороны это эгоизм, но я не стану себя в нем винить. Возможно, перед самым концом он мне не поможет, но пока я жив, пусть будет так.
Как я уже говорил, эта моя короткая история — в тему рассказа «Старая забытая ножка». Рассказ, который и радует меня, и печалит. Радует потому, что Лафферти явно меня понимает. Печалит потому, что… ну да. Забвение ждет, верно?
Ладно. Пусть дождется (рано или поздно). Но до тех пор — я здесь, чуваки. И мне это нравится.
— Дох-доктор, к вам сфайрикос! — радостно воскликнула послушница Мойра П. Т. де С. — Настоящий сферический инопланетянин! Таких пациентов у вас еще не было, если, конечно, он не обманщик. Уверена, он отвлечет вас от мыслей… э-э-э… о грядущем великом событии. Каждому дох-доктору полезно иногда принять необычного пациента.
— Спасибо, послушница. Пригласите его, ее, четверного, пятерного или кто он там на самом деле. Вы правы, у меня пока еще не было настоящего пациента-сфайрикоса, да к тому же не обманщика. Сомневаюсь, что этот не обманщик, но в любом случае встреча с ним доставит мне удовольствие.
Сфайрикос вкатился — или втолкал себя — в клинику. Крупный экземпляр: либо взрослая особь, либо упитанный ребенок. Он перекатывал себя, выпуская и втягивая ложноножки. И еще он широко улыбался, этот большой эластичный полупрозрачный шар с быстро меняющейся окраской.