— Привет, дох-доктор, — бодро сказал он. — Во-первых, хочу поздравить вас с грядущим великим событием от себя лично и от лица моих друзей. Знайте, мы всегда рады вас поддержать. И во-вторых, у меня болезнь, которую вы, возможно, умеете лечить.
— Но сфайрикои не болеют, — заметил дох-доктор Драги, следуя врачебному долгу.
Как доктор понял, что круглое существо широко улыбается? Из-за быстро меняющихся оттенков на поверхности шара: это были цвета улыбки.
— У меня болезнь головы, а не тела, — сообщил сфайрикос.
— У сфайрикои нет голов, друг мой.
— Тогда это болезнь другого места, которое называется как-то иначе, дох-доктор. Но что-то во мне страдает. Потому я и пришел к вам, к дох-доктору. У меня болезнь в моем дохе.
— А вот это вряд ли. Сфайрикои идеально сбалансированы, у каждого внутри упорядоченная система, ваш организм сам себя регулирует, потому что наделен жизненно важной способностью решать любые проблемы и лечить любые недуги. Как ваше имя?
— Краг-шестнадцать. Это означает, что я шестнадцатый сын Крага. Шестнадцатый пятерной, конечно. Дох-доктор, у меня боль не во всем теле, а только в одной давно позабытой части.
— Но у сфайрикои нет частей тела. Вы цельные и неделимые. Вот скажите: какие у вас лично могут быть части тела?
— Я про ложноножку. Очень давно, еще в детстве, я выпустил ее и, как обычно, сразу втянул назад. Теперь она плачет, потому что хочет обрести прежнюю форму. Она всегда меня беспокоила, но в последнее время ведет себя невыносимо. Все время стонет, кричит…
— Разве не те же самые ножки используются повторно?
— Нет, не те же. Разве та же самая вода бежит в ручье мимо одного и того же дерева? Нет. Мы выпускаем ножки и втягиваем их обратно. Потом выпускаем снова, и так миллионы раз. И они никогда не те же самые. Они вообще лишены индивидуальности. Но эта кричит, чтобы ей вернули прежнюю форму, и она такая назойливая! Дох-доктор, как такое возможно? В ней нет ни одной молекулы из тех, что были в моем детстве, ничего от той ложноножки, которая давным-давно втянулась, ее частицы вошли в состав других ложноножек. А может, и частиц-то тех уже не существует! Эта ножка абсорбирована миллионы раз. Но она кричит! И не дает мне покоя!
— Возможно, ваша проблема носит физический или механический характер. Например, ложноножка втянулась не до конца. Или возникло что-то вроде грыжи, а вы неправильно интерпретируете симптомы. В таком случае вам лучше обратиться к вашему врачу. Насколько я знаю, у сфайрикои такой есть.
— Дох-док, этот древний чудак вряд ли поможет. Наши ложноножки всегда отлично втягиваются. Нас покрывает мерцающая смазка. Она составляет до трети нашей массы. Когда нужно больше, мы вырабатываем дополнительное количество или выпрашиваем у четверных — они делают ее изумительно. Как вы и сказали, наш организм наделен способностью решать свои проблемы, и все благодаря этой смазке. Она действует, как универсальный бальзам, снимает боль от любых ран. Именно из-за нее мы круглые, как шары. Вы тоже должны ее испробовать, дох-док. Но одна маленькая нога во мне, которая давным-давно растворилась, все протестует и протестует. О, этот ее визг! И эти ужасные сны!
— Но сфайрикои не спят и не видят снов.
— Вы правы, дох-док. Но моя старая забытая нога определенно их видит — шумные и путаные.
Теперь сфайрикос не улыбался, а встревоженно перекатывался по кабинету. Как дох-доктор узнал, что сфайрикос встревожен? По игре оттенков на его поверхности: это были цвета тревоги.
— Краг-шестнадцать, я должен изучить ваш случай, — сказал дох-доктор. — Посмотрю, нет ли на него ссылок в справочниках, хотя почти уверен, что нет. Поищу похожие истории болезней. В общем, сделаю что в моих силах. Можете прийти завтра в это же время?
— Я приду, дох-док. — Краг-шестнадцать вздохнул. — Сил моих больше нет терпеть. Исчезнувшая малютка так плачет, так дрожит…
Существо выкатилось, или вытолкало себя из клиники, выпуская и втягивая ложноножки. Маленькие толкатели вырастали из тягучей поверхности, потом втягивались и полностью в ней растворялись. Упавшая в пруд капля дождя оставляет след более заметный, чем исчезнувшая ложноножка сфайрикоса.
И все же давным-давно, когда Краг-шестнадцать еще был ребенком, одна из его ложноножек исчезла не полностью.
— В очереди несколько шутников, — доложила минуту спустя послушница Мойра П. Т. де С. — Среди них предположительно два-три настоящих пациента. Точнее не скажу
— Еще один сфайрикос? — Дох-доктор внезапно ощутил беспокойство.
— Конечно, нет. Сегодняшний сфайрикос — первый и последний на моей памяти. Интересно, какие у него могут быть болезни, ведь они же не болеют. Нет, остальные в очереди — другие виды. Привычный утренний набор.
Что ж, не считая визита сфайрикоса, в клинике было обычное утро. В очереди чуть больше десятка посетителей, и минимум половина их них — шутники. Как и всегда.
Вошла поджарая шатающаяся сабула неопределенного пола и возраста. По клинике разнеслось… пожалуй, хихиканье? Да, из всех человеческих и нечеловеческих способов изъяснения, будь то посредством звука, цвета, радиолуча или осмерхетора, на ум приходит именно оно. Хихиканье звучало совсем близко, на расстоянии вытянутой руки, хоть и лежало за порогом осознанного восприятия.
— Дело не столько в том, что у меня ужасно болят зубы, — сабула визжала в таком высоком регистре, что дох-доктору пришлось включить специальный прибор, чтобы услышать ее речь, — сколько в том, что боль дергающая. Одно мучение! Хочется отрезать себе голову. Дох-доктор, у вас есть отрезатель голов?
— Позвольте взглянуть на ваши зубы, — дох-доктор едва сдерживал раздражение.
— Один зуб прыгает вверх-вниз на колючей подошве, — визжала сабула. — Второй кромсает десны, как заржавленная игла. Третий рвет, как тупая пила. Еще один обжигает, словно жаркое пламя!
— Позвольте взглянуть на ваши зубы! — сурово повторил дох-доктор.
— А другой сверлит дырки и закладывает в них маленькие тротиловые шашки. — Голос сабулы поднялся на тон выше. — Потом подрывает, и… О-о-ох! Вот опять!
— Позвольте взглянуть на ваши зубы!!!
— Смотри-и-и! — взвизгнула сабула. Зубы посыпались на пол — десять килограммов зубов, десять тысяч зубов — и разлетелись в разные стороны.
— Смотри-и-и! — еще раз взвизгнула сабула и выбежала из клиники.
Хихиканье? (Он прекрасно помнил, что у сабулы нет зубов.) Хихиканье? Скорее уж ржание обезумевших лошадей. Треск отбойного молотка — рев до ль куса. Истерический смех офиты. (На самом деле разлетелось десять кило мелких зловонных моллюсков, уже полуразложившихся). Надрывный гогот арктоса. (Теперь клиника пришла в негодность. Но это неважно. Ночью он сожжет ее и завтра построит новую).
Шутники, насмешники, они разыгрывали его. Это их развлекало.
— У меня беда, — начал юный долькус, — но я не могу о ней рассказать, потому что нервничаю! Мысль о том, что я должен о ней рассказать, сводит меня с ума!
— Не волнуйтесь, — мягко произнес дох-доктор, мысленно готовясь к худшему. — Расскажите о своей беде так, как считаете нужным. Мое призвание — помогать тем, у кого проблемы со здоровьем, какими бы они ни были. Рассказывайте.
— Да, но это заставляет меня очень-очень нервничать. Я не в себе, ежусь и корчусь. Я разнервничался. Того и гляди, конфуз выйдет.
— Расскажите о своей беде, друг мой. Я здесь для того, чтобы помогать всем, кому требуется помощь.
— Ой! Ай! Конфуз все-таки вышел! Говорю же, я страшно разнервничался!
Долькус обильно помочился на пол и, смеясь, выбежал из клиники.
Смех, визг, пронзительный хохот — казалось, они вытягивают душу. (Но доктор помнил, что долькусы не мочатся, у них только твердые выделения.) Хохот, улюлюканье! Долькус вылил на пол пакет зеленой воды из болота коль-мулы. Даже инопланетяне шутили над дох-доктором, и смех у них был язвительно-зеленый. Но тут ничего не поделаешь — на пару пациентов с настоящими, пусть и незначительными, проблемами, всегда находилась масса шутников.
В клинику вошел арктос… (Стоп! Нельзя рассказывать людям о специфических шутках этого создания. Даже са-була и офита залились краской смущения. Лишь сами арктосы способны воспринимать свои шутки. После него был еще один долькус…
Шутники, насмешники. Обычное утро в клинике.
Человек делает все возможное ради общности, которая гораздо выше его собственного «я». В случае дох-доктора Драги это означало пожертвовать очень и очень многим. Но тот, кто работает со странными созданиями, не вправе ожидать адекватного материального вознаграждения или комфортной обстановки. А дох-доктор был искренне предан своему делу.
Он жил без тревог, в простоте и гармонии; активно участвовал в общественных мероприятиях, даже малозначительных, всегда был полон энтузиазма и преданности коллективному существованию. Он обитал в домиках, сплетенных из гиолач-травы аккуратным двойным спуском. В каждом домике доктор проводил не больше недели, после чего сжигал его, а пепел развеивал. Один горький шарик из пепла он клал на язык как символ мимолетности преходящего и радости обновления. Жизнь в домике становилась скучной рутиной уже через неделю. А гиолач-трава, сплетенная в косички, должна простоять семь дней, чтобы хорошо гореть. Таким образом домики сами устанавливали ритм жизни. Полдня на постройку, семь дней на проживание, полдня на ритуал сожжения и рассеивания пепла и наконец ночь обновления под спейр-небом.
Питался доктор плодами райби, иньюена, юлла и пиоры, когда для них был сезон. А девять дней межсезонья не ел ничего. Одежду он шил из растения колг, бумагой ему служили листья пейлми, печатное устройство заправлял соком растения бьюеф, а для резки бумаги приспособил камень слинн. Все, что ему требовалось, он брал у природы. Никогда не использовал выращенное на обработанной земле и ничего не просил у чужеземцев — бедный миссионер, преданный своему делу.
Сейчас он вытаскивал из клиники свои вещи и складывал в кучу, а послушница Мойра П. Т. де С. уносила часть из них в свой гиолач-домик, где они будут храниться до завтрашнего утра. Потом дох-доктор традиционно предал огню клинику, а через несколько минут и свой домик. Все это было символом большого ностоса — обновления. Дох-доктор нараспев прочел великие рапсодии. К нему подходили другие люди и декламировали вместе с ним.