— Это не смерть волокон гиолач-травы, — речитативом произносил он, — это прямая дорога в восхитительную безграничную жизнь. Эти пеплы — входная дверь, и каждый из этих пеплов свят. Все становится частью единства, которое выше собственного «я». Это не смерть обломка половицы из гивиса, не смерть комка растрескавшейся глины, не смерть клеща или вши в складке кожи. Все они стали частью великой общности.
Он сжег, развеял, продекламировал и положил на язык шарик горького пепла. И отчасти испытал чувство великого единения. Он съел святой иньюен и святой юлл. А когда с домом и клиникой было покончено, наступила обновляющая ночь. Бездомный человек лег на траву и под спейр-не-бом уснул безмятежным сном.
Наутро доктор приступил к сооружению новой клиники и дома.
— Это последние здания в моей жизни, — сказал он себе.
Великое событие, к которому он шел — смерть. Ему досрочно открыли путь к великой общности. Поэтому он строил очень аккуратно, соблюдая ритуал последней постройки. И заделывал щели в обоих домах особой глиной, которая придает пеплу особую горечь.
Краг-шестнадцать прикатился, когда дох-доктор достраивал клинику. Сфайрикос помогал ему строить и заодно получал консультацию по своей болезни. Орудуя ложноножками, Краг-шестнадцать необычайно быстро плел косички из травы — десять или даже сто одновременно, толстых, тонких, какие требовались, и все с завидной скоростью. В плетении косичек ему не было равных.
— Забытая ножка все еще страдает? — спросил дох-доктор.
— Еще как! У нее истерика, она охвачена ужасом. А я даже не знаю, где она. И она тоже не знает. По-моему, это тайна за семью печатями. А вы уже придумали, как нам помочь? Мне и ей?
— Нет, к сожалению.
— В справочниках ничего нет?
— Ничего, что можно идентифицировать как ваш случай.
— Какие-нибудь похожие истории?
— Знаете, Краг-шестнадцать… пожалуй, все-таки есть сходный случай. Правда, вам это не поможет. И мне тоже.
— Это очень плохо, дох-доктор. Что ж, буду с этим жить. А маленькая ножка в итоге с этим умрет. Прав ли я, предполагая, что ваш случай чем-то похож на мой?
— Нет. Мой больше похож на случай вашей потерявшейся ножки.
— Что ж, буду делать, что могу, для себя и для нее. Вернусь к старому средству, нашему волшебному бальзаму. Хотя мерцающей смазки на мне и так уже чересчур много…
— Как и на мне, Краг-шестнадцать, в некотором смысле.
— Раньше я стыдился своей болезни, скрывал ее. Но после встречи с вами решил поговорить с приятелями. И у меня появилась надежда. Но прежде я должен опорожнить свой большой базу.
— У сфайрикои нет базу.
— Это бородатая шутка, дох-док. Вот что я решил. Поскольку моя собственная смазка работает неудовлетворительно, я хочу попробовать специальный вид бальзама.
— Специальный вид? Очень интересно, Краг-шестнадцать. Знаете, мой собственный бальзам, кажется, совсем потерял эффективность.
— У меня есть подруга, дох-док. Или друг. Как правильно назвать? Она четверного типа относительно моего пятерного. Эта особа, хоть и неразборчива в связях, — мастер своего дела, специальный бальзам выделяет в изобилии.
— Боюсь, мне он не подойдет, Краг-шестнадцать. Но, возможно, для вас это решение. Ведь бальзам специальный? Он растворяет все проблемы? Включая даже те, что не принято считать проблемами?
— Это самый особенный из всех бальзамов, дох-док. Он растворяет абсолютно все. Надеюсь, он проникнет к моей забытой ножке, где бы та ни скрывалась, и погрузит ее в добрый вечный сон. Ножка будет знать, что она — сон, и перестанет меня мучить.
— Если б я не прекращал практику, Краг-шестнадцать, я бы раздобыл немного такого бальзама и поэкспериментировал. Как зовут ту четверную особу?
— Торчи-двенадцать.
— Да, я слышал о ней.
Все знали, что идет последняя неделя жизни дох-доктора, и каждый стремился сделать так, чтобы его счастье стало еще полнее. Утренние шутники превзошли самих себя, особенно арктосы. В конце концов, доктор умирал от их болезни, которая для самих арктосов не смертельна. Шутники весело проводили время возле клиники, и у дох-доктора зародилось малодушное ощущение, что жизнь все-таки предпочтительнее смерти.
Он так и не достиг правильного душевного настроя, это было заметно с первого взгляда. Мирской священник Мигма П. Т. де С. пришел наставить его на путь истинный.
— Великая общность, куда вы держите путь, дох-доктор, — вещал священник, — это счастливое единство, и оно выше любого собственного «я».
— Да, знаю, но вы втираете очки не очень умело. Меня учили этому с раннего детства. И я смирился.
— Смирились? Но вы должны быть в восторге! Собственное «я» безусловно погибнет, но оно продолжит существовать как составная частичка эволюционирующего единства, точно так же, как дождевая капля живет в океане.
— Верно, Мигма. Но разве капля не может сохранять память о том времени, когда она была облаком, или о том, как падала дождем, струилась ручьем? Разве капля не может сказать: «В этом океане чертовски много соли! Я в нем потерялась».
— Нет, не может. Капля жаждет потеряться. Единственная цель существования — закончить существовать. В эволюционирующем единстве не может быть слишком много соли. Ничего не может быть слишком много. Все сливается в гармонии единства. Соль и сера становятся единым не-различающимся. Потроха и дух сплавляются воедино. Благословенно забвение в общности, которая обрушивается сама на себя.
— Мне все это до одного места, мирской священник. Я устал.
— До одного места? Не вполне понял вашу фразу, дох-доктор, но уверен, она здесь кстати. Вы правы, дох-доктор, все в одном месте: животные, люди, скалы, трава, миры, осы. Все стирается с лица земли и попадает в огромное — могу я добавить этот эпитет? — огромное одно место!
— Боюсь, ваш эпитет здесь очень кстати.
— Это великая общность, счастливая кончина индивидуальности и памяти, это единение живых и мертвых в великом аморфизме. Это…
— Это древний бальзам на душевные раны, который давно утратил мерцание истины, — печально закончил дох-доктор. — Как там говорится в старой пословице? «Если смазка стала липкой, вперед не двинешься — обязательно приклеишься».
Нет, не было у дох-доктора правильного настроя, ему требовалась поддержка окружающих. А время его заканчивалось, час смерти уже назначен. Существовали опасения, что дох-доктор исчезнет не должным образом. К великому событию он подходил явно не в том настроении.
Прошла неделя, наступил последний вечер. Дох-доктор по традиции поджег клинику и несколько минут спустя — свой дом.
Он сжег постройки, развеял пепел, продекламировал соответствующую моменту рапсодию. Съел святой плод иньюен и святой плод юлла. Потом положил на язык шарик самого горького пепла и лег, чтобы провести последнюю ночь под спейр-небом.
Он не боялся умереть.
«Я с радостью перейду мост, — думал он, — но я хочу, чтобы он вел на другую сторону. А если другого берега нет, то я хочу знать об этом. Сказано: «Молись, чтобы счастливо исчезнуть на века. Молись ради благословенного забвения». Но я не хочу счастливого исчезновения на века. Уж лучше геенна огненная, чем благословенное забвение! Я лучше буду гореть в аду, если буду знать, что в огне я. Я должен остаться собой. Не хочу отказываться от себя».
В ту ночь он не сомкнул глаз. Может, оно и к лучшему — умирать проще, если ты устал и не выспался.
«Другие не забивают голову такими мыслями, — сказал доктор себе, тому человеку, которого не хотел терять. — Другие способны быть счастливы в забвении. Почему я не такой, как все? Другие мечтают исчезнуть, пропасть, потеряться. А я утратил веру, в которой меня взрастили, хотя исповедовал ее долгие годы. Что же во мне такого особенного?»
Ответа на этот вопрос не было.
«Но если во мне есть нечто особенное, я не хочу его потерять. Я буду выть и стонать миллиарды веков, лишь бы не исчезнуть. Постараюсь схитрить. Придумаю какой-нибудь знак, чтобы узнать себя, если встречу снова».
За час до рассвета пришел мирской священник Мигма П. Т. де С. — арктос и долькус сообщили ему, что человек плохо спал и его настроение не соответствует величию момента.
— Я приведу вам аналогию, дох-доктор, которая, возможно, облегчит вашу душу, поможет обрести великое спокойствие и покроет великим слоем смазки-бальзама, — тихо зашептал мирской священник.
— Ступай своей дорогой, приятель, твой бальзам протух.
— Просто примите как данность, что в действительности мы никогда не жили, нам это только казалось. Поймите, мы не умираем, а лишь впитываемся в великое обезличенное «я». Взгляните на странных сфайрикои этого мира…
— А что с ними? Я часто о них думаю.
— Мне кажется, они посланы, чтобы указывать нам путь истинный. Ведь сфайрикос — идеальный шар, прообраз великого единства. Иногда по его поверхности пробегает рябь, и вытягивается маленькая ложноножка. А теперь представьте, что ложноножка вообразит себя личностью на время своего существования. Разве не смешно?
— Не смешно. — Дох-доктор поднялся с травы.
— Через мгновение ложноножка втягивается обратно в сферу. То же самое происходит и с нами. Никто не умирает. Мы лишь рябь на поверхности великого единства. Разве не смешна мысль о том, что ложноножка хочет о чем-то помнить?
— Нет. Я буду помнить все. Буду помнить миллионы лет не только за себя, но и за миллионы тех, кто все забудет.
Дох-доктор бежал вверх по склону. В темноте он натыкался на деревья и спотыкался о пни, но это даже радовало его — он словно стремился навсегда запечатлеть в памяти боль от ударов и падений.
«Пусть я сгорю дотла, но я должен точно знать, что горю именно я!»
Вверх, вверх, к сферическим домикам сфайрикои, спотыкаясь и крича в темноте. Вверх к хижине, о которой ходили особые слухи, к хижине с искрящейся аурой, уникальной, единственной в своем роде.
— Откройте! Помогите! — крикнул дох-доктор у последней хижины на холме.