тобой слишком много времени. Была тебе проводником, спутницей, помощницей. Но теперь нам пора расстаться.
И Блонди ушла. Уильям боялся посмотреть ей вслед. Он находился в Мире, который простирался дальше Леса за пределами Мира. Но он заметил, что стоит на Первой улице, а не на Тридцать первой, как предполагал раньше.
Путешествовать по миру все еще было чудесно, хотя уже не так, как раньше. Номер улицы ему ничего не говорил. Он никогда прежде не забредал на Первую улицу. Как, впрочем, и на Вторую. А вот на Третьей улице он бывал — во время своего самого долгого путешествия на восток.
Неужели он снова подходит к той же самой улице, несмотря на то, что забрался так далеко на запад? Мир, как он знал (прочитав отрывки из нескольких книг), должен быть гораздо больше. Нельзя обойти его целиком, пройдя всего тридцать кварталов.
И все же на Третью улицу он вышел с некоторым трепетом.
Конечно, это была не та улица, что он видел прежде. Похожая, но не такая же. Слабый проблеск надежды пробился сквозь сумрак тревоги, заполонивший его разум. Но главное, он жив, он в порядке и все еще путешествует по безграничному, постоянно меняющемуся Городу.
— Этот Город разномастный, веселый и свободный, — храбро заявил Уильям Моррис. — И он всегда другой.
Тут он увидел Кэнди Кэлош и буквально остолбенел. Правда, она была не совсем такая, как недавно.
— Тебя зовут Кэнди Кэлош? — спросил он, дрожа, как ополоумевший одноногий кенгуру
— Вот только ораторов здесь мне не хватало, — сказала девушка. — Конечно, нет. Мое имя Кэнди Калабаш[44], я получила его во время игры в распределение имен. Это совершенно другое имя.
Конечно, совершенно другое имя. Но почему тогда он так встревожен и разочарован?
— Кэнди, ты пойдешь со мной на запад? — спросил Уильям.
— Пожалуй, да. Немного прогуляюсь, но если только не надо будет говорить.
И Уильям Моррис с Кэнди Калабаш отправились в путешествие по Городу, который был миром. Чисто по совпадению, они стартовали от камня, на котором было выбито «Шаблон 35 353», и Уильям слегка запаниковал. Но потом подумал: с чего бы? Номер же другой, не тот, что был в начале. Всемирный Город всегда разнообразен.
Но почему-то он пустился бежать. Кэнди не отставала. Не читательница, не оратор, зато верная спутница. Молодые люди пробежали десять кварталов, потом двенадцать.
На Четырнадцатой улице они остановились посмотреть на «Водный Балет». Он был почти такой же, как на другой Четырнадцатой улице, но все же не совсем. Потом зашли пообедать водорослями и планктоном в заведение быстрого питания на Пятнадцатой улице, а после еды отправились на Шестнадцатую улицу, к Выставочному Залу Всемирной Воли. Глаза, полные надежды, смогли увидеть маленькие отличия при общем совершенном сходстве. Но Всемирный Город всегда разнообразен.
Они подошли к комплексу «Скальный город» на Семнадцатой улице. Рядом прогуливалась искусственная антилопа. В прошлый раз ее здесь не было, сказал себе Уильям. А значит, есть надежда.
Вскоре Уильям заметил высокого немолодого человека с прямой осанкой и повязкой «Смотритель» на руке. Это был другой человек, хотя, возможно, родной брат или даже близнец того, с кем Уильям разговаривал два дня назад.
— Неужели все повторяется? — в глубокой тоске спросил Уильям этого человека. — Неужели все эти здания и камни совершенно одинаковые?
— Не совсем, — ответил человек. — Пятна грязи на них иногда бывают разной формы.
— Меня зовут Уильям Моррис. — Уильям храбро решил все начать заново.
— Ясно дело. «Уильям Моррис» — самый узнаваемый тип людей.
— Вы сказали… Нет, другой, похожий на вас человек сказал, что мой тезка, чье имя я получил во время распределения, создал не только Лес за пределами Мира, но и кое-что еще, — запинаясь, проговорил Уильям. — Что еще он создал?
— Обои, — ответил человек.
И Уильям упал в обморок.
Нет, Кэнди не покинула его. Она же была верный друг. Она подняла его на закорки и понесла. Мимо Восемнадцатой улицы и площади «Вестсайдской истории», мимо «Всякой всячины» и «Подушечного дворца», где она (нет, другая девушка, похожая на нее) в прошлый раз повернула обратно.
— Все одно и то же, опять одно и то же, — стонал Уильям у нее на спине.
— Тихо ты, оратор, — говорила она ему почему-то с жалостью.
Впереди замаячила Двадцатая улица, и на ней — комбинат измельчения. Кэнди втащила Уильяма внутрь и бросила на бетонный блок.
— Он состарился, — объяснила Кэнди работнику комбината. — Ну надо же, какой стал старый и дряхлый!
Так много слов за раз она еще не произносила.
Кэнди была девушка без предрассудков и вдобавок сегодня еще не занималась никаким трудом. Поэтому она решила часок поработать на измельчительном комбинате (измельчали здесь, как известно, стариков).
И вот на конвейерной ленте показалась голова Уильяма! Кэнди улыбнулась и измельчила его бережно, с несвойственной ей нежностью. Она бы обязательно сказала какие-нибудь добрые прощальные слова, если бы была оратором.
Хитропалые
Спросите поклонников Лафферти, за что они его любят, и получите множество похожих один на другой ответов. Он заставляет смеяться — нет, громко хохотать. Он демонстрирует удивительные возможности языков — не только английского. Он покажет вам мир (не только этот, но и другие) под таким углом, что все перевернется с ног на голову, в том числе и то, что вы знали о фантастке.
Но есть нечто, о чем читатели говорят нечасто. Отчасти потому, что Лафферти редко прибегает к такому приему, отчасти — потому что это очень и очень больно: он умеет разбивать сердце на части.
«Хитропалые», по сути, рассказ об обреченной любви. Я не открываю никакой тайны: как часто бывает у Лафферти, он в самом начале дает понять, что ждет читателя. В данном случае мы видим эпиграмму об Орфее — понятно, что автор вряд ли начал бы с нее, если бы Орфей не потерял Эвридику. Затем очень сдержанно, без лишних слов, главная героиня задает вопрос, который позже и приведет ее в любовную ловушку: «Кто я? Что я?» — и читатель получает несколько правдивых ответов. Она — маленькая девочка, очень любопытная и развитая не по годам, а еще она юная представительницы дактилов, мифологических существ, тех, кто научил людей работе с железом, арифметике, алфавиту и кто отвечает за буквы, цифры и все детали во всем мире.
С этого момента начинает разворачиваться сюжет, хотя ритм повествования и четкость изложения нельзя назвать классическими. В любом случае Лафферти меньше интересуют отношения главных героев, несчастных влюбленных; он исследует отношения всего человечества со своей историей и мифологией, и в особенности — свое предназначение, как хранителя и передатчика мифов. Хотя в некоторой области опыт Лафферти ограничивался тем, что он мог узнать от других, он безусловно понимал, что в любимом человеке мы любим прежде всего истории, его окружающие, выстроенные вокруг него глубоко личные мифы, даже несмотря на то, что они — часть вселенной. Но если тот, кого ты любишь — миф, и ты сам — миф, тогда с самого начала все против вас.
Юные влюбленные из рассказа «Хитропалые» с болью понимают, что наши мифы переживают нас, а самое главное — они переживают своих рассказчиков. Результат — курьезная (и типичная для Лафферти) инверсия легенды об Орфее: не наши истории и мифы остаются позади во тьме, а мы сами. Ореада Хигропалая бежит по анфиладе темных комнат внутри горы, собирая из деталей железных псов, железных парней, железную философию. Но на самом деле это нас с вами она собирает. А когда ее игра заканчивается, она разбирает их (нас) и бросает обратно в горшки с деталями. В самом конце мы распадаемся на части, наш век короток, и наше сердце разбито. Но именно Ореада и ее Плутон, воплощенные мифы, будут горько плакать железными слезами.
1
Орфей сыграл прекрасную мелодию Глюка — и грозный Плутон, царь Аида, залился слезами. Но то были железные слезы.
— Кто я? — спросила однажды Ореада[45] Хитропалая свою маму. — Или, если уж на то пошло, что я?
— Ты наша дочка, — ответила Фрэнсис Хитропалая. — А почему ты спрашиваешь? Ты с кем-то разговаривала?
— Только сама с собой и еще с дядюшками в горе.
— Тогда ясно. Во-первых, милая, я хочу, чтобы ты знала: мы тебя очень, очень любим. В этом нет ничего необычного. Мы тебя выбрали, и ты для нас…
— Не волнуйся, мамочка. Я знаю, что я приемная. И уверена, что вы оба меня любите, вы мне все уши об этом прожужжали. Но кто я на самом деле?
— Ты — маленькая девочка Ореада, очень любопытная и развитая не по годам.
— Но я не чувствую себя развитой. Я чувствую себя глупой. Как мне стать хотя б немного похожей на папу. На него и больше ни на кого? Какая вообще взаимосвязь между папой и мной?
— Вначале никакой взаимосвязи не было. Когда мы с папой поняли, что у нас не будет своих детей, мы начали подыскивать ребеночка. В тебя я влюбилась с первого взгляда, потому что ты похожа на Генри. И Генри влюбился в тебя с первого взгляда, потому что ты похожа на него. Генри всегда был нашим самым любимым человеком — моим и его. Шучу, милая. Хотя нет, не совсем: мой муж так очаровательно ребячлив и эгоцентричен! А теперь беги поиграй на улице.
— Нет, я лучше побегу внутрь горы и поиграю там.
— Но, милая, там так темно, грязно и дымно!
— А на улице, мама, слишком светло и ясно. — И Ореада побежала играть внутрь горы.
Дом Генри Хитропалого с пристроенной мастерской примыкал к горе, которая располагалась к северу от города и по сравнению с другими горами округа Осейдж была не такая высокая, зато крутая. Генри, отец Ореады, держал мастерскую пишущих машинок. На вывеске, правда, про пишущие машинки ничего не было. Она гласила: «Ремонт дактилографов. Генри Хитропалый».