— Конечно, могу, — подтвердила сестра Мэри Д.
— А вы уверены, что все ваши пальцы такие? — спросила Ореал. — Папа говорит, что на старинном языке наша фамилия обозначает пальцы не только на руках, но и на ногах.
— И у меня так же, — сказала очень юная сестра Мэри Дактил и стала снимать туфли и чулки. В те времена сестры редко стягивали чулки в классных комнатах. Сейчас, конечно, они могут разгуливать повсюду совершенно босые, а порой и полуголые, но когда Ореада училась в восьмом классе, такое еще не было принято.
Да, пальцы на ногах у сестры Мэри тоже оказались хитроумные. С тремя суставами и быстрые, как взгляд. Этими пальцами она могла делать куда больше, чем обычные люди своими пальцами на руках.
— Скажите, когда вы были молодой… то есть, когда вы были девочкой, у вас рядом с домом была небольшая гора или холм? — спросила Ореада.
— Да, и сейчас есть. Внутрь этой горы ведет ход.
— Сколько вам лет, сестра? На вид вы совсем юная и миленькая.
— Мне очень, очень, очень много лет, Ореада.
— Но все-таки?
— Задай мне этот вопрос через восемь лет, Ореада, если, конечно, захочешь.
— Через восемь? Ладно, договорились.
Четыре года старшей школы пролетели, как один день. Селим выковал большую железную чеканку с красивыми завитушками, на которой выбил: «Селим любит Ореаду». Он явно что-то знал по поводу Ореады и железа. Но только пальцы у него были обычные, поэтому чеканку он делал не три секунды, а целых три недели. В общем, много всего произошло за эти четыре года, в основном радостного и приятного, так что об этом рассказывать нет смысла.
Они учились в университете и уже почти закончили его. Ореада по-прежнему выглядела, как девяти- или десятилетняя девочка, и это сводило с ума. Они ходили на страшно мудреные курсы. Салим был настоящий гений, а Ореада всегда знала, в каком горшке или котле найти любой ответ, поэтому обоим сулили карьеру исследователей в очень важных областях. Хорошо, когда ты можешь взять в руки глубокое чистое знание в самый момент его рождения; когда можешь видеть будущее, рождающееся в котлах.
— Мы с вами подошли к той точке, когда необходимо создать совершенно новую систему идей и символов, — сказал однажды профессор одного весьма заумного курса. Потом он посмотрел на Ореаду. — Малышка, а ты что тут делаешь? Это колледж, здесь занимаются серьезными делами.
— Знаю. Битый год я это слышу каждый день.
— Мы с вами стоим на распутье, как стояло человечество в те времена, когда только появилось понятие «распутье», — продолжил преподаватель. — Если эта новая концепция (я сейчас не беру во внимание то, что изображено на графике с простыми расходящимися линиями) не будет изобретена, человечество так и останется там, где оно застряло: без всякого выбора, вынужденное принимать действительность такой, какая она есть. Десятки раз в течение тысячелетий мы уже оказывались в такой ситуации именно потому, что человечеству раз за разом не удавалось сгенерировать новую концепцию. Я подозреваю, что мы топчемся на месте, потому что в определенной области не можем никуда продвинуться. Мы даже не в состоянии хоть как-то развить возможность такого продвижения. Необходима совершенно новая концепция, но я даже не представляю, какая.
— Сегодня вечером я ее вам придумаю, — пообещала Ореада.
— Что, опять в аудиторию забрела малышка? — раздраженно произнес профессор. — Ах да, припоминаю. Она постоянно показывает бумагу с подтверждением, что ей якобы двадцать один год. Но эта бумага — чепуха. Ты просто маленькая девочка с детскими мозгами.
— Знаю, — печально кивнула Ореада. — И все же вечером я вам смастерю эту штуку.
— Какую штуку, деточка?
— Новую концепцию. Со всеми символами, которые к ней прилагаются.
— Интересно, из чего же ты ее смастеришь? — в голосе несчастного профессора прозвучало отчаяние.
— Думаю, в основном из железа. То есть, я буду брать все, что есть в кипящих котлах, но предполагаю, что по большей части концепция получится из железа.
— О, Боже мой! — воскликнул преподаватель.
— Какое милое выражение, — заметила Ореада. — А ведь кто-то говорил, что вы неверующий.
— В общем, да, — кашлянул преподаватель, заставив себя обращаться не к Ореаде, а к остальным студентам. — Если взглянуть назад с высоты нашего времени, кажется, что все предельно просто. И это естественно. Вот, например, алфавит. Вроде совсем не сложно, так? Да, мистер Левкович, мне хорошо известно, что существуют шипящие согласные. Немного юмора не повредит. Но алфавит был очень тяжел для человека в те времена, когда мы еще стояли у подножия…
— Еп daktulos, то есть у пальцев ног, так это звучало изначально, — встряла Ореада.
— Успокойся, малышка, — мрачно бросил преподаватель и продолжил: — …когда человечество еще только стояло у подножия горы и опасливо смотрело вверх. Вот тогда было тяжело.
— Да, потому что первые алфавиты ковали из железа, — объяснила Ореада, — и они были и правда тяжелые.
— То же самое и с арифметикой, — отмахнувшись от Ореады, преподаватель глубоко вздохнул. — Сейчас, оглядываясь назад, мы видим арифметику упорядоченной и ясной. Но когда ее не было, а все в ней страшно нуждались, вот тогда было очень тяжело.
— Конечно, ведь первые цифры тоже делали из железа, — прошептала Ореада Селиму. — Не понимаю, почему он так злится, когда я говорю ему про сделанное из железа.
— Характер у него такой, — прошептал Селим в ответ. — Не обращай внимания.
— А теперь давайте подведем итог, — сказал преподаватель. — Если нам не удастся с помощью совершенно новой концепции (даже не представляю, что это может быть) открыть новое измерение и новую символику, то нам, пожалуй, придется прикрыть этот мудреный курс. И точно так же будет покончено с миром. На этой скорбной ноте прощаюсь с вами до завтра.
— Да не волнуйтесь вы так, мистер Железович, — сказала Ореада. — Сегодня вечером все будет сделано.
2
Своим названием Daktuloi пальцы обязаны тому, что числом их было пять или десять. Или, возможно тому, что обитали они у подножия (en daktulois) горы Ида. Изначально их было трое, а именно: Келмис — плавильня, Дам-наменей — молот, и Акмон — наковальня. Впоследствии их количество увеличилось до пяти, затем десяти…. и наконец до сотни.
В лесах Фригийской Иды жили могущественные волшебники, называемые дактилами. Первоначально их было трое. Келмис, Дамнаменей и силач Акмон первыми начали практиковать в горных пещерах искусство Гефеста. Именно они первыми освоили методы плавления железа в огненных котлах. Позднее дактилей стало больше, из Фригии они переселились на Крит, где обучали местных жителей работе с железом и другими металлами. Им также приписывают изобретение арифметики и букв алфавита.
Кроме того, считается, что дактилы (волшебники с магическими пальцами, обитающие внутри гор) живут очень долго и остаются юными многие годы.
Ореада отправилась в Городской Музей сразу после его закрытия, чтобы повидать Селима. Селим Элайа работал там ночным сторожем, чтобы оплачивать учебу в университете. Работа была, что называется, не бей лежачего. Селим сидел за стойкой администратора и ночи напролет читал учебники и конспекты. Именно благодаря этой ночной учебе он и прослыл гением. Ореада принесла ему сэндвичи.
— С арахисовым маслом и джемом, и все — из железа, — пошутил Селим.
— Увы, не из железа, — печально проговорила Ореада. — Чтобы съесть железный сэндвич, нужны железные зубы.
— Но есть такие пальчики, которые запросто сделают себе железные зубы.
— На самом деле, зубы у нас сами меняются на железные. Но мне до этого еще расти и расти.
— Ореада, я хочу на тебе жениться.
— Все называют тебя похитителем младенцев.
— Знаю. Но мы же с тобой почти ровесники.
— Как много здесь разных людей, — сказала Ореада. — Терракотовые люди, мраморные люди, базальтовые. Люди из песчаника, из дерева, из рафии. Восковые люди. Надо бы спросить у дядюшек, какие из них настоящие. Некоторые здешние люди-экспонаты вообще не существовали в действительности.
— Кстати, один из твоих друзей или дядюшек сейчас здесь. Слепленный из воска. Вон там, смотри.
— Я знаю. На самом деле здесь все трое. Просто имена на табличках могут быть написаны не так, как ты ожидал.
О Келмис, о Акмон, о Дамнэ, все трое
Из витрин вылезайте, поиграйте со мною.
Нет, Селим, вряд ли они выйдут, ведь они здесь, у вас, сделаны из воска, а не из железа. А статуи надо делать только из железа.
— Что значат их имена, Ореада?
— О Плавильня, Наковальня, Молоток, вылезайте, поиграем здесь чуток. Нет, они не выйдут. Только человек с куриными мозгами поверит, что можно пробудить восковую фигуру.
— Ореада, я так тебя люблю.
— Нет, они точно не выйдут. Надо попросить их прийти сюда и сделать собственные железные статуи. А эти глупые восковые фигуры лучше выбросить.
— Маленькое железное ушко, я сказал, что люблю тебя.
— Я тебя слышала. Ты не испугаешься, если они придут однажды ночью, чтобы сделать свои статуи? Мои дядюшки выглядят довольно странно.
— Ты и сама странная, Ореада. Нет, я не испугаюсь. Как может истинный сириец испугаться вида замечательных людей? Мы с тобой тоже замечательные. Если они и правда твои дядюшки, они точно не могут быть опасными.
— Конечно, могут. И я могу. Ты ведь сам говорил, что я напустила на тебя пылающих уток. Я пошла домой, Селим. Еще домашнее задание надо сделать и эту систему концепций и символов для профессора Железовича. Это ведь важно, да?
— Я пойду с тобой, Ореада. Да, это важно для Железки, для всей группы и для всего курса. Он на самом деле может навсегда прикрыть свои занятия, если не найдет решения. Но насчет мира он хватил. Мир спокойно проживет без новой концепции. Так что в мировом масштабе это не так уж и важно.