Томми расплакался, будто я ударил его (ничего подобного я никогда не делал), отпрыгнул и припустил по сохнущему полю мусора. Я звал его, рысил за ним, но что-то тормозило мой бег, словно земля подо мной превращалась в мокрую грязь.
— Ох, Томми, вернись сейчас же!
Но все, что я слышал, был лишь шум грузовика на каком-то другом шоссе, а затем — стук захлопнувшейся где-то двери. Я пошел на звук, за здание старой бензозаправки, и увидел там мужчину лет сорока, с длинными хипповскими волосами, одетого в белую хлопчатобумажную футболку и джинсы. С головы до ног он был выпачкан грязью.
— Я пытался его остановить, — сказал мужчина. — Он пошел туда, и я попытался его остановить.
— Томми! — позвал я и услышал что-то похожее на его голос внутри здания бензозаправки.
Мужчина загородил мне путь к двери, которая в прошлой своей жизни была дверью в туалет. Странно, что на ней была натянута проволочная сетка, и еще более странно — то, что этот мужчина не пошевелился, когда я подошел угрожающе близко.
У него было озадаченное выражение лица, и он кивнул мне, как если бы мы были знакомы.
— Они унюхивают что-то вроде приманки. Сейчас я уже не слышу этого запаха, а поначалу — было. Чем ты моложе, тем острее чувствуется запах.
Я услышал, как сын вскрикнул внутри, но, кажется, не от боли.
— Не надо тебе туда ходить, — сказал человек. Он все еще стоял передо мной, и я почувствовал, как адреналин хлынул в мою кровь, потому что я был готов к драке. — Я пытался остановить мальчика, но эта штука так пахнет, а малыши, похоже, реагируют быстрее других. Я три года изучал это все, посмотри, — сказал он, указывая себе на ноги.
И тогда я понял, почему он стоял так спокойно.
У этого человека не было ступней. Там, где заканчивались его ноги, голени были расщеплены деревянными брусками. Он присел, для равновесия опираясь о стену строения, и поднял с земли небольшой кухонный ножик и фонарик, затем снова поднялся, скользя спиной по стене.
— Будь готов ко всему, — сказал он и передал мне нож. — Мне хватило ума, приятель. Когда оно добралось до меня, я их просто отрезал. Потом прижег. Боль была адская, но это малая жертва.
Затем он посторонился, я открыл сетчатую дверь в туалет и уже был готов шагнуть внутрь, когда он из-за моего плеча посветил фонариком во тьму. Я увидел очертания чего-то непонятного, и луч света поймал русую голову моего сына, но только это уже был не мой сын, а что-то, чему я не могу подобрать имени — разве что шкура, оболочка, похожая на шелк и грязь, медленно двигающаяся под рыже-соломенными волосами. Оттуда доносился голос моего мальчика. Звуки были неразборчивы, словно Томми удалялся куда-то, не страдая и не плача, но как бы выходя за пределы воображения. Оболочка, похожая на волнообразную реку из блестящих угрей, заворачивалась вовнутрь, вовнутрь…
Я стоял на пороге с ножом в руке, а человек за моей спиной сказал:
— Они все время туда заходят, и я не могу остановить их.
— Господи, что же это такое?
— Это трещина в оболочке мира, — сказал он. — Черт, я не знаю. Что-то живое. Все, что угодно.
Я почувствовал прикосновение и инстинктивно отдернул ногу, но не успел: кончик ботинка «Найк» срезало этой самой оболочкой. На пальцах левой ноги выступила кровь.
— Живой организм, — сказал мужчина. — Не знаю, сколько он тут живет, я нашел его три года назад. Он тут, может, лет десять, не меньше.
— Наверное, дольше, — сказал я, вспомнив брата Рэя, и его сигарету, закуренную на заправке, и его слова: «Пойду-ка я, вот что». Он, должно быть, обошел здание, чтобы отлить, учуял что-то, что тут можно учуять, и просто открыл дверь.
«Оболочка мира…»
— Им больно? — спросил я.
Мужчина испуганно посмотрел на меня, и на мгновение я задумался: что я такого мог сказать, чтобы испугать человека, отрезавшего собственные ноги. И до меня тоже дошло, о чем я только что спросил. «Им больно?..» Мужчине не надо было ничего говорить, он сразу понял, из чего я сделан.
Задать такой вопрос может только человек, который отчаялся.
«Им больно?..»
Потому что если им не больно, то, может быть, ничего страшного и нет в том, что мой сын ушел туда, что его затянуло в шов мира, в задницу вселенной. Вот что человек вроде меня имеет в виду, если задает такой вопрос.
Откуда мне знать? — сказал незнакомец и поковылял прочь по траве, влажной от пота, упавшего с оболочки мира.
Я стоял в дверях и не мог заставить себя окликнуть сына. Я светил фонариком в эту нутряную темноту и видел, как медленно вздымаются и опадают какие-то волны, словно дети играют под одеялом после отбоя. Вскоре наступил вечер, а я все еще стоял там. Мужчина убрел куда-то в мусорные поля. Я думал об Энни, матери Томми, о том, как она будет волноваться, и о том желании, что теперь, может быть, появится у нее. Я смог бы его утолить. Я начал чувствовать аромат, о котором говорил тот человек: сладковатый и немного терпкий, как запах нарцисса, и вспомнил день после того, как брат Рэй не вернулся домой, и как мои отец и мать обнимали друг друга — крепко-крепко, крепче, чем я когда-либо видел.
Я вспомнил, что думал тогда. То же, что и сейчас: «Малая жертва ради счастья».
Энди ДунканЗора и зомби
Энди Дункан дважды получил Всемирную премию фэнтези и один раз — премию памяти Теодора Старджона. Среди прочих его книг — «Белутахэчи и другие рассказы» («Beluthahatchie and Other Stories») и совместная с Ф. Бреттом Соксом антология «Перекрестки: фантастические рассказы Юга» («Crossroads: Tales of the Southern Literary Fantastic»). Произведения Дункана издавались в журналах «Asimov’s», «Conjunctions», «Realms of Fantasy» и многих других, в том числе в сборниках «Приворотный амулет: колдовские рассказы» («Mojo: Conjure Stories»), «Полифония» («Polyphony») и «Звездный свет» («Starlight»).
Дункан живет в Алабаме со своей женой, поэтессой Сидни Дункан, и преподает в Алабамском университете.
Рассказ «Зора и зомби» впервые был опубликован на сайте «Sci Fiction». Дункан говорит: «Работа Зоры Нил Херстон вдохновляла меня долгие годы, о чем говорится в моем рассказе, „Белутахэчи“ и других, но я единственный раз попытался написать о ней. Херстон действительно встретила „зомби“ Фелицию Феликс-Ментор. Она пишет об этом в своей книге о путешествиях в Карибском бассейне „Расскажи это моей лошади“ и публикует там фотографию пациентки. Я был зачарован этой фотографией, и это вдохновило меня на написание рассказа. Работая над ним, я понял, что частично пытаюсь воссоздать тех зомби, какими они были до того, как Джордж Ромеро посыпал их солью. Я просто поражен, что многие читатели, если судить по их письмам, никогда не слышали о Херстон. Если бы я заранее сообразил, что этот рассказ окажется для многих читателей первый знакомством с Херстон, я бы не осмелился его написать. Пытаясь передать характер одной из величайших индивидуальностей и стилистов-прозаиков двадцатого века, я уже ощущал себя авантюристом, но иногда необходимо поступать безрассудно. И если этот рассказ подвигнет других на поиск и чтение ее работ, я буду счастлив».
— Что есть истина? — прокричал унган.[8]
Его пронзительный голос на миг заглушил грохот барабанов. В ответ мамбо[9] распахнула белое одеяние, обнажив смуглое, влажное тело. Барабаны застучали быстрее, и мамбо неистово заплясала между колоннами. Свободный наряд не поспевал за взмахами ее ног, внезапными прыжками и поворотами. Платье, шаль, шарф и пояс — все развевалось само по себе. Мамбо, извиваясь, распласталась на земле. Первый мужчина в очереди пополз на коленях, чтобы поцеловать истину, блеснувшую между бедер мамбо.
Карандаш Зоры сломался. Ах ты, черт! Мокрая от пота, стиснутая в толпе, она не могла нашарить в сумочке перочинный нож. Зора только утром узнала, что бродвейская танцовщица Кэтрин Дунхэм, антрополог-самозванка, год назад летала на Гаити по стипендии Розенвальда — той, что по праву должна принадлежать Зоре. Телка паршивая! Она не просто видела эту «церемонию истины», но вдобавок прошла трехдневный обряд посвящения, чтобы называться «Мама Кэтрин, невеста змеиного бога Дамбалла».
Три ночи спустя другой унган опустился на колени перед другим алтарем, держа тарелку с куриным мясом. Люди у него за спиной истошно закричали. Сквозь толпу продирался человек с безумным лицом. Он налетал на людей, сбивал их с ног, сеял беспорядок и сумятицу. Глаза его закатились, с вываленного наружу языка капала кровь.
— Оседлан! — кричали люди. — Лоа[10] сделал его своим конем!
Унган не успел обернуться, и конь врезался в него. Они упали наземь, их руки и ноги переплелись. Курятина полетела под ноги толпы. Люди стонали и рыдали. Зора вздохнула. Она читала об этом у Герковица и у Джонсона. Наверное, так бы себя вел несчастный Бисквит,[11] бешеный, покусанный псами. Среди этого столпотворения Зора молча перелистала страницы записной книжки и нашла раздел «романы». «Чегой-то добирается до меня во сне, Джейни, — написала она когда-то. — И хотит задушить меня до смерти».
Еще одна ночь. Другое селение, новый карандаш в руке Зоры… Мертвец сел, голова его свесилась на грудь, челюсть отвисла, глаза выпучились. Женщины и мужчины вопили. Мертвец лег на спину и затих. Мамбо накрыла тело одеялом и подоткнула его со всех сторон. «Может быть, завтра я поеду в Понт-Боде или в Вилль-Бонер, — подумала Зора. — Может быть, там я увижу что-нибудь новое».
— Мисс Херстон, — прошептала над ухом какая-то женщина. Ее тяжелое ожерелье гремело, ударяясь о плечо Зоры. Мисс Херстон. Они рассказали вам о том, что было месяц назад? Как оно шло по Эннери-роуд среди бела дня?