— Я знал Эди Ла Вэлли, — ответил Чиппи — Собственно, мы с моей приятельницей заглянули к ней вчера вечером и неплохо поболтали, как раз перед ужином. Я рад, что смог попрощаться со старушкой.
— Эди Ла Вэлли? — уточнил Макс. — Постой, постой. Кажется, я припоминаю…
— Погоди, и я тоже, — сказал Билл. — Только…
— Я знаю: это та самая девушка, что работала с Ником Видлом над «Викингом» тридцать лет назад, когда Видл слыл золотым мальчиком, — сказал Тони. — Изумительная девушка. Она вышла за него замуж и какое-то время побыла Эдит Видл, а после развода вернула свою прежнюю фамилию. Мы пару месяцев встречались с ней году в восемьдесят четвертом — восемьдесят пятом. Что с ней произошло потом?
— Она шесть лет вела для меня исследовательскую работу, — ответил Трэйнор. — Она не была моей единственной помощницей, потому что обычно я платил троим, не считая парочки студентов-выпускников. Однако Эди отлично работала. Исключительно добросовестно.
— И была сногсшибательно, необыкновенно хороша, — заметил Тони. — Во всяком случае, пока не попала в лапы к Нику Видлу.
— Я не знал, что у тебя работало столько исследователей, — заметил Макс. — А не могло быть так, что именно поэтому все те цитаты оказались?..
— Сознательно искажены? Полагаю, ты это хотел сказать? — отозвался Чиппи. — Ответ — нет.
Под его носом исчез жирный, покрытый сахаром квадратный кусок бисквита.
— Но Эди Видл, — задумчиво произнес Макс. — Клянусь Богом, думаю, я…
— Не думай об этом, — сказал Трэйнор. — Именно так она и сделала.
— Должно быть, к концу Эди выглядела совсем по-другому. — Голос Тони звучал почти с надеждой. — Двадцать лет, болезнь и все такое.
— Мы с приятельницей решили, что она почти не изменилась. — Вялое, чем-то похожее на морду сонного слона, лицо Чиппи повернулось к Тони Флэксу: — Ты собирался нам что-то сказать?
Тони опять вспыхнул.
— Пожалуй, нет.
— Может быть, всплывают старые воспоминания. Такое часто случается ночью, если поблизости кто-то умирает — как будто смерть что-то пробуждает.
— Смерть Эди определенно пробудила тебя, — заметил Билл. — Ты вообще слышал когда-нибудь, что двери можно закрывать?
— Медсестры все равно вламываются, да и замков нет, — ответил Трэйнор. — Уж лучше быть откровенным, особенно на двадцать первом этаже. Кажется, у Макса что-то на уме?
— Да, — сказал Макс. — Если Тони не хочет рассказывать, расскажу я. Вчера ночью всплыло одно мое старое воспоминание, как выразился Чиппи, и мне хотелось бы скинуть его с души, если это подходящий термин.
— Хороший мальчик, — одобрил Трэйнор. — Возьми еще одну вкуснятинку и поведай нам обо всем.
— Это случилось, когда я был ребенком, — начал Макс и вытер рот хрустящим льняным носовым платком.
Билл Мессинджер и Тони Флэкс, казалось, замерли.
— Я вырос в Пенсильвании, в долине реки Саскуэханы. Странное это место, более дикое и отдаленное, чем может показаться, и более деревенское, особенно если попасть в Бесконечные горы. У моих родителей была лавка, в которой, как я был уверен, продавалось все, что только существует под солнцем, а мы жили в соседнем доме, ближе к окраине города. Город назывался Мэншип, хотя вряд ли вы найдете его на картах. У нас были школа в один класс, епископальная церковь, унитарианская церковь, продуктовая лавка и магазин, в котором торговали зерном; потом — место под названием «Закусочная», брошюрный дом и таверна «Пыльно-ржаво». С грустью признаюсь, что мой отец проводил там слишком много времени. Когда он приходил домой «на бровях» — а так случалось почти каждый вечер, — он бывал в скверном настроении. Видите ли, он постоянно чувствовал себя виноватым, потому что мать часами гробилась в лавке, да еще и ужин готовила; это приводило ее в ярость, от которой отцу было только хуже. Чего ему по-настоящему хотелось, так это отлупить самого себя, но я был более легкой мишенью, поэтому он лупил меня. В наши дни это назвали бы издевательством над ребенком, но тогда, да еще в местечке вроде Мэншипа, это считалось нормальным воспитанием, во всяком случае, для пьяного. Хотелось бы мне сказать вам, друзья, что все закончилось хорошо, мой отец стал трезвенником, мы помирились, я его простил и так далее, но ничего подобного не произошло. Совсем наоборот, он становился все гаже и гаже, а мы нищали и нищали. Я научился ненавидеть старого ублюдка; ненавидел его и тогда, когда машина старьевщика задавила его прямо перед «Пыльно-ржаво», а было мне одиннадцать лет. Тысяча девятьсот тридцать пятый год, самый разгар Великой Депрессии. Отец лежал мертвый посреди улицы, а старьевщик его даже не заметил. Я твердо вознамерился выбраться из этого забытого Богом городишки, и долины Саскуэханы, и Бесконечных гор, и я это сделал, потому что теперь я здесь, в замечательном месте, если мне будет позволено погладить себя по голове. Чем я занимался? Я умудрялся управлять лавкой, даже когда учился в старших классах в соседнем городке, а потом получил стипендию для учебы в университете Пенсильвании, и обслуживал там столики, и работал барменом, и посылал деньги матери. Через два дня после моего выпуска она умерла от сердечного приступа. Такой была ее награда.
Я купил автобусный билет до Нью-Йорка. Хотя я никогда особенно не любил читать, идея заняться книжным бизнесом мне нравилась. Обо всем, что случилось после, вы можете прочитать в старых экземплярах «Издательского еженедельника». Может быть, однажды я напишу об этом книгу.
Но если даже я успею это сделать, в книге не будет ни слова о том, о чем я расскажу сейчас вам. Это полностью вылетело из моей памяти — абсолютно все. Вы поймете, до чего это странно, когда я договорю. Я забыл обо всем! То есть забыл до трех часов сегодняшнего утра, когда я проснулся в таком ужасе, что не смел вздохнуть, и сердце мое колотилось — бум! бум! — и я был весь в поту. Все мельчайшие подробности происшедшего вдруг вспомнились мне. Я имею в виду все, даже самая мелкая деталь…
Он взглянул на Билла и Тони.
— Что с вами? Вы, ребята, оба выглядите так, словно вам опять нужна экстренная помощь.
— Все подробности? — спросил Тони. — Это…
— Так значит, ты тоже проснулся? — спросил Билл.
— Вы, два глупца, дадите мне говорить или так и будете все время перебивать?
— Я просто хотел спросить кое о чем, но передумал, — сказал Тони. — Извини, Макс. Мне вообще не стоило ничего говорить. Безумная мысль. Идея.
— Твой отец тоже был алкоголиком? — спросил Билл у Тони Флэкса.
Тони, стиснув ладонями лицо, произнес:
— А-а-а-а, — и затем махнул рукой. — Я не люблю слово «алкоголик».
— Ну и черт с ним, — сказал Билл. — Ладно.
— Похоже, вы решили и дальше меня перебивать? — спросил Макс.
— Нет, нет. Пожалуйста, продолжай, — ответил Билл.
Макс нахмурился, посмотрел на обоих, потом с сомнением кинул взгляд на Чиппи Трэйнора — тот как раз запихнул в себя очередное маленькое пирожное и улыбался по этому поводу.
— Отлично. Вообще не знаю, с чего это мне вдруг захотелось рассказать вам об этом. Не то чтобы я по-настоящему понимал это: как вы сами убедитесь, это вроде как мерзко и вроде как страшно. Не знаю, что более поразительно: то, что я вдруг вспомнил все, или то, что умудрялся не держать это в голове почти семьдесят лет. Одно из двух. Но знаете что? Мне кажется, это правда, даже в том случае, если я все выдумал.
— А в этой истории случайно не будет присутствовать дом? — спросил Тони.
— В большинстве этих чертовых историй присутствует дом, — ответил Макс. — Даже жалкий книжный критик должен об этом знать.
— Тони знает, — сказал Чиппи. — Видишь это нелепое пальто? Это дом. Точно, Тони?
— Ты знаешь, что это такое, — буркнул Тони. — Это полушинель, самая настоящая. Только не с Первой, а со Второй мировой.
— Как я собирался сказать, — произнес Макс, оглянувшись и убедившись, что все трое слушают, — когда я проснулся среди ночи, то вспомнил прикосновение колючего одеяла со своей старой кровати, ощутил под босыми ступнями гравий и землю с улицы, вспомнил вкус омлета, приготовленного матерью. Все то нетерпение, которое я испытывал, пока мать готовила завтрак.
Я собирался жить сам по себе в лесах. Это устраивало мать. По крайней мере, она на целый день избавлялась от меня. Чего она не знала, так это того, что я решил стащить для своей цели одно из ружей, стоявших в задней комнате в нашей лавке. И знаете что? Она не обращала внимания на ружья. Около половины из них принадлежали людям, обменявшим их на еду, потому что, кроме ружей, им нечего было менять. Матери противна была сама эта идея. А отец жил, как в тумане, пока не добирался до таверны, а после этого не мог мыслить достаточно ясно, чтобы вспомнить, сколько ружей у него хранится. Как бы то ни было, я положил глаз на двуствольный дробовик, когда-то принадлежавший фермеру по имени Хоквелл, и, пока мать не видела, я проскользнул в заднюю комнату и стащил его. Потом набил карманы ракушками, целым десятком. В лесной чаще что-то происходило, мне хотелось и посмотреть на это, и защититься, если что-нибудь пойдет не так.
Билл Мессинджер вскочил на ноги и какое-то время делал очень занятый вид, стряхивая с пиджака воображаемые крошки от печенья. Макс Баккарат нахмурился, глядя на него, потом коротко глянул на полы своего халата. Билл продолжал стряхивать воображаемые крошки, медленно поворачиваясь на месте.
— Ты хочешь что-то сказать, — произнес Макс. — Видишь ли, странно то, что до сих пор мне казалось, будто говорю я.
Билл прекратил возиться с пиджаком и посмотрел на издателя, сведя брови в одну линию и сжав губы в узкую полоску с опущенными вниз краями. Он подбоченился.
— Не знаю, что это ты делаешь, Макс, и знать не хочу, к чему ты клонишь. Но я точно хочу, чтобы ты это прекратил.
— О чем ты?
— Он прав, Макс, — сказал Тони Флэкс.
— Ты, самоуверенный выскочка, — заявил Макс, не обращая внимания на Тони. — Ты, чертов маленький показушник. В чем дело? За последние десять лет ты не рассказал ни одной хорошей истории, так послушай мою, может, научишься чему-нибудь.