е, поскольку о происшествии сообщили в полицию, задать вопросы Дженни к ним явилась потрясающая женщина-полицейский.
Эти события так разбередили девчачье воображение, что остаток пасхальных каникул прошел в бешеной круговерти, которая продолжалась и весь летний семестр. Первый результат оказался для Сэнди неблагоприятным. Ей вот-вот должны были позволить гулять одной в таких уединенных местах, как то, где у Дженни произошла злополучная встреча, но теперь строго запретили вообще выходить на улицу без сопровождения взрослых. Однако это был лишь побочный эффект инцидента. В остальном он лишь приятно взбудоражил девочек. Событие обсуждалось в двух аспектах: во-первых, сам мужчина и природа того, что он выставил напоказ, во-вторых — женщина-полицейский.
Первый сюжет довольно быстро иссяк.
— Мерзкое существо, — сказала Дженни.
— Грязное животное, — согласилась Сэнди.
А вот тема женщины в полицейской форме оказалась неисчерпаемой, и хотя сама Сэнди ни этой, ни какой бы то ни было другой женщины в форме не видела (тогда женщин только-только начинали принимать в полицию), она забросила и Алана Брека, и мистера Рочестера, и всех прочих литературных персонажей и всю свою любовь перенесла на так и не увиденную ею женщину из полиции, которая беседовала с Дженни; своим бурным интересом она сумела и в подруге поддерживать энтузиазм.
— Как она выглядела? На ней была каска?
— Нет, кепи. А из-под кепи выглядывали короткие светлые вьющиеся волосы. Форма была темно-синяя. И она сказала: «Ну, расскажи мне все».
— И что ты ей рассказала? — в четвертый раз спросила Сэнди.
И Дженни в четвертый раз ответила:
— Ну, я сказала: «Тот мужчина шел вдоль берега под деревьями и что-то держал в руке. А когда увидел меня, громко засмеялся и подозвал меня посмотреть на это. Я спросила — на что? А потом подошла поближе и увидела…» Но я не могла сказать этой полицейской, что я увидела, ты же понимаешь. И тогда она подсказала: «Ты увидела нечто гадкое?» Я ответила: «Да». Потом она спросила меня, как выглядел тот человек, и…
Но все это Сэнди уже слышала, а ей нужны были новые подробности о сотруднице полиции, и она старалась подобрать ключик к подруге. Воспроизводя слова полицейской, Дженни произнесла слово «гадкое» как «хаткое», что было на нее совсем не похоже.
— Как она на самом деле сказала: «гадкое» или «хаткое»? — поинтересовалась Сэнди во время четвертого пересказа.
— Хаткое.
Это вызвало чрезвычайно неприятное чувство у Сэнди и на несколько месяцев отвратило ее от мыслей о сексе. Такое произношение слова настолько не нравилось ей, что по телу начинали ползать мурашки, поэтому она донимала Дженни требованиями подумать хорошенько и признать, что на самом деле полицейская произнесла его правильно.
— Многие люди говорят «хаткое», — возражала Дженни.
— Я знаю, но они мне не нравятся. Они — ни рыба, ни мясо.
Это мучило Сэнди, и она решила создать новый речевой образ сотрудницы полиции. Другим поводом для беспокойства служило то, что Дженни не знала имени полицейской и даже того, как следует к ней обращаться: «констебль», «сержант» или просто «мисс». Сэнди решила назвать ее сержантом Энн Грей. Сама Сэнди являлась правой рукой Энн Грей в полицейском департаменте, и вместе они были твердо настроены искоренить секс в Эдинбурге и его окрестностях. В воскресных газетах, к которым Сэнди имела свободный доступ, она нашла профессиональные выражения вроде «имела место интимная близость» или «истица была в положении», оттуда же она узнала, что женщин, которые привлекались к суду по преступлениям на сексуальной почве, не называли ни «мисс», ни «миссис», а только по фамилиям: «Уиллис была оставлена под стражей»; «Роубак оказалась в положении».
Итак, Сэнди, сдвинув на затылок синее полицейское кепи, сидела на ступеньке рядом с сержантом Энн Грей и сквозь просвет между деревьями, росшими вдоль Уотер-оф-Лейта, наблюдала за тем местом, где грязное животное предложило Дженни: «Иди сюда, посмотри-ка на это» — и где Сэнди на самом деле никогда не была.
«И вот еще что, — сказала Сэнди, — мы должны побольше узнать о деле Броди и о том, не в положении ли она вследствие своей связи с Гордоном Лаутером, учителем пения из женской школы Марсии Блейн».
«Интимная близость, безусловно, имела место, — ответила сержант Энн, очаровательная в этой темно-синей форме, со светлыми короткими вьющимися волосами, обрамлявшими форменное кепи. — Все, что нам нужно, это несколько уличающих документов».
«Предоставьте это мне, сержант Энн», — попросила Сэнди, поскольку как раз в то время они с Дженни сочиняли любовную переписку между мисс Броди и учителем пения. Сержант Энн благодарно сжала руку Сэнди, и они посмотрели друг другу в глаза: между ними установилось такое взаимопонимание, что слова были излишни.
После каникул, вернувшись в школу, Дженни и Сэнди сохранили в секрете от одноклассниц происшествие на Уотер-оф-Лейте, потому что мать Дженни сказала, что об этом надо помалкивать. Но то, что следует доверительно поделиться сенсацией с мисс Броди, сомнений не вызывало.
И тем не менее что-то заставило Сэнди в первый же день после каникул остановить Дженни:
— Не говори мисс Броди.
— Почему? — удивилась Дженни.
Сэнди пыталась придумать причину. Это было связано с неопределенностью статуса отношений мисс Броди с жизнерадостным мистером Лаутером, а также с тем, что, войдя в класс, мисс Броди первым делом сообщила: «Я провела Пасху в маленькой романской деревушке Крэмонд». Именно там, в одиночестве, в большом доме с экономкой жил мистер Лаутер.
— Не говори мисс Броди, — сказала Сэнди.
— Почему? — удивилась Дженни.
Сэнди продолжала искать причину. Какое-то отношение это имело и к тому, что произошло тем утром, когда мисс Броди послала было Монику Дуглас в кабинет рисования за новыми альбомами и угольными карандашами, а потом отозвала назад и послала вместо нее Роуз Стэнли. Когда Роуз вернулась, нагруженная альбомами и коробками с угольками, ее сопровождал Тедди Ллойд, точно так же нагруженный. Освободившись от поклажи, он спросил мисс Броди, хорошо ли она провела каникулы. Она протянула ему руку и сказала, что осваивала Крэмонд, не надо, мол, пренебрежительно относиться к окрестным маленьким портовым городкам.
— Вот уж не думал, что в Крэмонде есть что осваивать, — улыбнулся мистер Ллойд, золотистый локон упал ему на глаза.
— В нем немало очарования, — возразила она. — А вы куда-нибудь ездили?
— Я писал, — хриплым голосом ответил он. — Семейные портреты.
Роуз все это время рассовывала в шкафу новые альбомы и наконец справилась с этим. Когда она повернулась, мисс Броди обняла ее за плечи и поблагодарила мистера Ллойда так, словно они с Роуз были единым целым.
— Н-з-чт, — отозвался мистер Ллойд, имея в виду «не за что», и ушел. И в тот момент Дженни прошептала в ухо Сэнди: «Роуз изменилась за время каникул, не находишь?»
С этим нельзя было не согласиться. Ее светлые волосы были подстрижены короче и сияли. Щеки стали более бледными и худыми, она больше не таращила глаза, а, наоборот, слегка прикрывала их ресницами, будто позировала для особой фотографии.
— Может, у нее наступила перестройка организма? — предположила Сэнди. Мисс Броди называла это менархе, но когда девочки пытались употреблять это слово между собой, их начинал разбирать смех и становилось неловко.
Позднее, по окончании уроков, Дженни сказала:
— Я все же расскажу мисс Броди про того мужчину.
Сэнди ответила:
— Не надо.
— Но почему? — спросила Дженни.
Сэнди попыталась, но так и не смогла объяснить почему, просто было что-то неуловимо значимое в самой мисс Броди, в том, что она провела каникулы в Крэмонде, и в том, что послала к мистеру Ллойду именно Роуз. Поэтому она сказала:
— Тебе же сотрудница полиции велела постараться забыть об этом, а будешь рассказывать мисс Броди — невольно вспомнишь.
— Пожалуй, ты права, — согласилась Дженни.
И они забыли о мужчине с Уотер-оф-Лейта, а о женщине из полиции с течением времени вспоминали все чаще.
Во время последних двух месяцев, что им оставалось провести вместе, мисс Броди стала — само очарование. Она не поучала, не бранила и, даже когда ее к тому вынуждали, не раздражалась ни на кого, кроме Мэри Макгрегор. Той весной они с классом полностью оккупировали скамейки под вязом, откуда открывался вид на нескончаемую аллею майских деревьев в темно-розовом цвету и было слышно, как по невидимой за деревьями дороге цокают лошадиные копыта в такт вращающимся колесам деревенских повозок, налегке возвращающихся домой по завершении утренних дел. Неподалеку, как привет из будущего года, группа девочек-старшеклассниц повторяла начальный курс латыни. Как-то раз, тронутая прелестью весны, преподавательница латыни начала нараспев читать текст на мотив народной песенки под перестук копыт пони и скрип тележных колес, и мисс Броди, восхищенно подняв вверх указательный палец, призвала учениц тоже послушать.
Той весной мать Дженни ждала ребенка; дождей, заслуживавших упоминания, не было вовсе, трава, солнце и птицы, стряхнув зимнюю сосредоточенность на себе, начали думать о других. Здесь, под вязом, мисс Броди оживляла любовный роман своей молодости, вышивая по старой канве новыми яркими нитями: оказалось, когда ее покойный жених приезжал в отпуск, он часто катал ее в рыбацкой лодке, и они проводили свои самые счастливые часы на гальке среди скал неподалеку от маленького портового городка. «Иногда Хью пел, у него был красивый тенор. А иногда становился молчалив, устанавливал мольберт и рисовал. Он был очень талантлив в обоих этих искусствах, но, думаю, в глубине души он все же был художником».