— Если мы все будем пользоваться этим ключом слишком часто, нас поймают.
— Только сегодня. Мне надо умственную работу делать.
Уснул багровый лепесток, уснул и белый…[81]
Селина сидела, еще не одевшись, на краешке кровати Николаса. У нее была манера бросать взгляды искоса, из-под ресниц, и такие взгляды позволяли ей овладевать ситуацией, которая иначе могла бы выявить ее слабость.
— Как ты можешь вообще жить в этой конуре? Она тебя устраивает? — спросила она.
— Устраивает. Пока не найду квартиру.
На самом деле он был вполне доволен своим аскетичным жилищем. В безрассудных мечтаниях визионера он довел свою страсть к Селине до стремления, чтобы и она тоже приняла и использовала привлекательные черты бедности в собственной жизни. Он полюбил Селину, как любил свою родную страну. Ему хотелось, чтобы Селина стала как бы идеальным обществом внутри собственного костяка, хотелось, чтобы все ее прелестные члены подчинялись ее мозгу, как разумные женщины и мужчины, и чтобы эти женщины и мужчины обладали той же красотой и изяществом, что ее тело. Что же касается стремлений Селины, они были сравнительно скромными: в этот момент ей нужна была пачка зубчатых заколок для волос — как раз тогда они на несколько недель исчезли из магазинов.
Это был далеко не первый случай, когда мужчина увлекает женщину в постель с целью обратить ее душу, но Николасу в величайшем обострении чувств казалось, что первый, и он в постели мучительно пытался силой собственного желания разбудить социальное сознание Селины. После чего он тихонько вздохнул в подушку с не очень твердым ощущением достигнутого и вскоре поднялся, с еще большим, чем когда-либо, обострением чувств обнаружив, что никоим образом не сумел передать свое видение совершенства этой юной девице. Она сидела, обнаженная, на кровати и бросала вокруг взгляды из-под ресниц. У Николаса имелся достаточный опыт общения с девицами, сидящими на краешке его кровати, однако ни одна из них с такой холодной уверенностью не относилась к собственной красоте, как Селина, и не была так красива, как она. Ему казалось невероятным, что она не разделит с ним его понимания прелестных сторон бедности и отсутствия собственности, ведь ее тело было так строго и экономно снабжено всем необходимым.
— Не знаю, как ты можешь жить в таком убожестве, — повторила Селина. — Тут все равно что в камере. Ты что, вот на этом готовишь? — Она имела в виду газовую горелку с решеткой.
Он ответил, в то же время постепенно осознавая, что это любовное приключение было любовным только с его стороны:
— Да, конечно. Хочешь яичницу с беконом?
— Да, — сказала Селина и стала одеваться.
Николас снова обрел надежду и достал полученные по карточкам продукты. Селина привыкла иметь дело с мужчинами, которые доставали себе еду на черном рынке.
— В этом месяце, после двадцать второго числа, мы будем получать по две с половиной унции чая: две унции в одну неделю, три — в другую, поочередно.
— А сколько мы сейчас получаем?
— По две унции каждую неделю. Две унции сливочного масла, четыре — маргарина.
Ее это позабавило. Она долго смеялась, а потом сказала:
— У тебя это выходит так смешно!
— Господи, конечно, смешно!
— А ты уже все свои купоны на одежду использовал?
— Нет, двадцать четыре еще осталось.
Николас перевернул ломтики бекона на сковородке. Затем, по внезапному озарению, спросил:
— Хочешь, я отдам тебе несколько купонов?
— Ой, конечно, пожалуйста!
Он отдал ей двадцать купонов, поел вместе с ней немножко бекона и отвез домой на такси.
У дверей сказал:
— Я договорился насчет крыши.
Она ответила:
— Смотри, не забудь договориться насчет погоды.
— Ну, мы ведь можем в кино пойти, если будет дождь, — успокоил он.
Он договорился, что ему разрешат проходить на крышу клуба через верхний этаж соседнего отеля, как известно, занятый американской «Интеллидженс сервис», в одном из отделений которой в другой части Лондона служил Николас. Полковник Добелл, всего лишь десять дней назад категорически воспротивившийся бы такому предложению, теперь поддержал его с величайшим энтузиазмом. Причиной тому был планировавшийся в скором времени приезд к нему в Лондон его жены Гарет, и он всей душой стремился «поместить Селину в другой контекст», как он выразился.
На севере Калифорнии, в конце длинной въездной аллеи, миссис Дж. Феликс Добелл не только просто проживала, но еще и устраивала у себя собрания «Стражей этики». Сейчас она собиралась приехать в Лондон, ибо, как она утверждала, шестое чувство подсказывало ей, что ее Феликс нуждается в ее присутствии там.
Уснул багровый лепесток, уснул и белый…
Николас жаждал заняться с Селиной любовью на крыше: во что бы то ни стало именно на крыше. Он все подготовил столь же тщательно, как опытный, с большой практикой поджигатель.
Плоская крыша клуба, доступ на которую был возможен только через окно-щель на верхнем этаже, соединялась с такой же плоской крышей соседнего отеля небольшим сточным желобом. Здание отеля было реквизировано, и его номера использовались офицерами американской разведки как служебные кабинеты. Как многие другие реквизированные помещения в Лондоне, отель был переполнен сотрудниками, когда шла война в Европе, однако теперь был практически свободен. Использовались только его верхний этаж, где день и ночь трудились над своими таинственными заданиями мужчины в военной форме, и первый этаж, который охранялся днем и ночью двумя американскими военными, а также обслуживался и дневным, и ночным портье, которые управляли лифтом. Никто не мог войти в это здание без пропуска. Николас очень легко получил пропуск, а также при помощи выразительного взгляда и нескольких правильных слов получил амбивалентное согласие полковника Добелла, чья жена была уже на пути в Англию, на свой переезд в большой кабинет на чердаке, который раньше использовался как машинописное бюро. Там Николасу из любезности (бесплатно) предоставили письменный стол. На этом чердаке был люк, выходящий на плоскую крышу.
Шли недели, а поскольку в клубе Мэй Текской это были недели юности, протекавшей в моральной атмосфере войны, они несли в себе быстро сменяющие друг друга события, перевороты в чувствах, мгновенные задушевные дружбы и столь же моментальные разрывы отношений, и целую череду потерянных и обретенных любовей; в более поздние годы и в мирное время потребовалось бы несколько лет, чтобы все это могло случиться, вызреть и увянуть. Девицы Мэй-Тека не были бы самими собой, если бы не были весьма экономны. Николас, который уже пережил свою юность, порой бывал до глубины души потрясен сменой их эмоций от недели к неделе.
— Мне кажется, ты говорила, что она была влюблена в этого парня.
— Так оно и было.
— Так разве это не он погиб неделю тому назад? Ты же говорила, он всего неделю назад умер от дизентерии в Бирме?
— Ну да, я знаю. Но она в понедельник с этим морячком познакомилась и влюблена в него по уши!
— Не может она быть так в него влюблена, — возразил Николас.
— Ну, она говорит, у них так много общего.
— Много общего? Сегодня же только среда!
…Как тот, кто на пустой дороге
Идет, не в силах страх унять,
И оглянувшись раз, в тревоге,
Не смеет снова глянуть вспять:
Он знает — злобный демон там
За ним крадется по пятам[82].
— Тут Джоанна просто чудесна. Я в полном восторге.
— Бедняжка Джоанна.
— Почему ты говоришь «бедняжка Джоанна»?
— Ну, она же лишена развлечений, у нее нет друзей-мужчин.
— Она страшно привлекательна.
— Она ужасно привлекательна. Почему никто ничего не предпринимает насчет Джоанны?
Джейн сказала:
— Послушайте, Николас, есть кое-что, что вам необходимо знать о фирме Хая Тровиса-Мью и о самом Джордже как об издателе.
Они сидели в помещении издательства, высоко над Ред-Лайон-сквер, но сам Джордж отсутствовал.
— Он мошенник, — произнес Николас.
— Ну, это, пожалуй, слишком сильно сказано, — не согласилась Джейн.
— Он мошенник, но с некоторыми тонкостями.
— И это не совсем так. У Джорджа это что-то психологическое. Ему во что бы то ни стало надо одержать верх над автором.
— Это я знаю, — сказал Николас. — Я получил от него длинное, эмоциональное письмо с кучей жалоб на мою книгу.
— Ему хочется сломить вашу уверенность в себе, понимаете? А потом он предложит вам подписать никуда не годный контракт. Он находит у автора слабое место. И всегда нападает на ту часть, что автору дороже всего. Он…
— Я это знаю, — заверил ее Николас.
— Я говорю вам об этом, потому что вы мне нравитесь, — объяснила Джейн. — На самом деле в мои обязанности входит выяснять, какие у авторов есть слабые места, и докладывать Джорджу. Но вы мне понравились, и я говорю вам об этом…
— Вы с Джорджем, — прервал ее Николас, — подводите меня на самую чуточку поближе к пониманию загадочной улыбки Сфинкса. И я сообщу вам еще один факт.
За грязными стеклами окна с потемневшего неба лил дождь, заливая места бомбежек на Ред-Лайон-сквер. Джейн уже видела этот пейзаж, абстрагируясь от него, когда собиралась посвятить Николаса в тайны издательства. Теперь она по-настоящему его разглядела: все казалось жалким и каким-то несчастным в ее глазах, и вся ее жизнь предстала перед ней в таком же свете. Она опять разочаровалась в жизни.
— Я сообщу вам еще один факт, — сказал Николас. — Я тоже мошенник. О чем же вы плачете?
— Я плачу о себе, — ответила Джейн. — Я собираюсь искать другую работу.
— Вы не напишете для меня письмо?
— Какого рода письмо?
— Мошенническое. От Чарлза Моргана — лично мне. «Дорогой мистер Фаррингдон, когда я получил вашу рукопись, я сначала чуть было не поддался соблазну отдать ее моему секретарю, чтобы ее вернули вам с каким-нибудь вежливым отказом. Но по счастливой случайности, перед тем как передать вашу работу моему секретарю, я перелистал эти страницы, и мой взгляд упал на…»