– Крики, – неохотно признался режиссер, опуская в притворном замешательстве глаза и заламывая пальцы. От его позы, мимики, жестов за версту несло театром.
– Кто кричал?
– Актриса Евстигнеева.
– Зачем?
– Ну как вам… Для ужаса! Знаете, там и так была та еще обстановочка, а тут крики… Она у нас мастерица, ей-богу! Самому страшно стало.
– У вас есть эти записи?
– Есть… где-то.
– Что было дальше?
– Ничего. Я сказал свой текст, и мы разошлись по домам. Вернее, разъехались. Да, костер еще жгли.
– Это все?
– Все.
– Почему она все-таки кричала?
– Ее приносили в жертву…
Как ни настраивался капитан Алексеев на что-то подобное, слова режиссера прозвучали для него неожиданно. Наступила пауза. Мужчины смотрели друг на друга. Вдруг в дверь постучали. Оба вздрогнули.
– Войдите! – крикнул Алексеев.
Появился коллега капитана Гена Колесниченко. Кивнул, с любопытством пробежался взглядом по режиссеру и положил перед Федором сложенный вдвое листок из блокнота:
– Приказано проинформировать!
Он еще раз с любопытством взглянул на режиссера и вышел. Федор развернул принесенный листок, прочитал и уставился на Вербицкого.
– Что? – вырвалось у того.
– Расскажите о жертвоприношении, – одернул его Федор. – Подробнее, пожалуйста.
– Жертвоприношение как жертвоприношение, – ответил режиссер. – Кстати, я могу предоставить вам текст с черной мессой. Как вещдок. Правда, я никогда не придерживаюсь текста, на сцене импровизирую.
– Вы тоже играете на сцене? Я думал, вы режиссер.
– Конечно, играю! Все режиссеры в душе актеры. Не все способны играть на сцене, но в душе… Мне удается успешно сочетать и то, и другое. Знаете, очень помогает в режиссерской работе. Я не просто рассказываю актеру, как нужно сыграть тот или иной абстракт, я показываю! Я играю это сам! Именно поэтому моя концепция задач режиссера в корне отличается от общепринятой.
– Давайте вернемся к жертвоприношению, – напомнил Федор.
– Да-да, конечно. Ну, я в этой сцене… Я играл Великого магистра, то есть кардинала Бове. Сильный характер, злая сила – дьявол, а не человек. Бове бросает вызов самому Господу Богу! Но зритель не должен догадаться о том, что Великий магистр на самом деле кардинал Бове. Самое главное, чтобы никто раньше времени не догадался! В этом суть моего замысла, понимаете? – Режиссер смотрел на капитана взглядом алхимика, раскрывающего монарху секрет превращения свинца в золото.
– И что было дальше?
– Дальше… Ну… я говорю: «Жертву!» Приносят женщину, закутанную в черный плащ… – Режиссер умолк.
– И?..
– Приносят женщину… говорю. Кто-то из присутствующих передает мне кинжал…
– Настоящий?
– Ну… да, настоящий. И я… и я… делаю вид, что убиваю эту женщину… – Режиссер запнулся. – Знаете, в свете известных событий это звучит… просто по-идиотски, – сказал он через минуту. – Ну… вы сами понимаете…
– Каких событий?
– Не берите меня на понт, гражданин начальник, – ответил режиссер. – Убийства, конечно!
– Откуда вы знаете про убийство? – спросил Федор, пребывавший в приятной уверенности, что ему удалось захватить режиссера до того, как ночное убийство станет достоянием широких масс.
– Слухами земля полнится.
– И все-таки? – настаивал капитан.
– Жабик… то есть Петр Зосимов, ночевал в городе, и ему рассказала его квартирная хозяйка. Услышала на базаре от своей знакомой. Сосед той – местный Кулибин, такой себе дедок-изобретатель, его еще по телевизору показывали, был ночью в Черном урочище, следил за привидением из озера… Извините, – перебил себя режиссер, – это не мой текст, передаю, как услышал, в оригинале. И якобы обнаружил там мертвое тело… – Вербицкий пожал плечами. – По-дурацки получилось. Подгадали в масть, нарочно не придумаешь. Ничего не понимаю. Мы с утра ломаем себе голову… Актеры клянутся, что никому ни слова… Веры им, конечно, нет, сами понимаете…
– Чем закончилась сцена?
– Да ничем. То есть я сделал вид, что убиваю ее… Она кричала… Евстигнеева наша… Орала так, будто ее действительно резали, до сих пор в ушах звенит. После чего погасили костер и уехали восвояси.
– Куда поехали?
– В Дымари, на летнюю стоянку, – сказал режиссер без особой убежденности в голосе.
– И все?
– Все как будто.
– Виталий Николаевич, вы понимаете, что ваш рассказ выглядит довольно странно? Вы кому-нибудь рассказывали о предстоящей репетиции в лесу?
Режиссер наморщил лоб, вспоминая. И снова у капитана появилось чувство, будто его дурачат.
– Нет, – ответил наконец Вербицкий. – Не припоминаю, чтоб рассказывал. Кажется, никому. – И спросил в свою очередь: – Вы собираетесь меня арестовать?
– Задержать, – поправил капитан. – До выяснения некоторых обстоятельств. У вас есть адвокат?
– У меня есть знакомый адвокат, – сказал режиссер. – Паша Рыдаев. Помогал нам отстоять помещение театра. Вы не поверите, господин капитан, нас верующие совсем затюкали, овечки божьи. Особенно бабки-одуванчики стараются… Ужас! Нет чтобы душой озаботиться на пороге вечности!
– Виталий Николаевич, подумайте на досуге, – режиссер хмыкнул, – если вспомните что-нибудь, передайте через дежурного, что хотите встретиться со мной. Договорились?
– Договорились, гражданин начальник, – режиссер преданно посмотрел в глаза Алексееву. – Вы меня куда определите – сразу к убийцам или пока к хулиганам и растлителям малолетних?
В записке, переданной Геной Колесниченко, сообщалось, что женщиной, убитой в Черном урочище, была тележурналистка Людмила Герасимова. Федор знал ее – удачливая телеведущая, яркая личность, умница. Ее передачу «Небо в алмазах» знали и любили в городе.
«Герасимова – не случайная жертва, – подумал Федор. – Красивая женщина…»
Он взглянул на часы. Было уже семь вечера. Насыщенный событиями день заканчивался.
Федор неторопливо шел в толпе, планируя оперативные действия на завтра. Поговорить с коллегами и начальством Герасимовой. Захватить врасплох. Посмотреть на их лица…
Директора телекомпании «Интерсеть» звали Виктор Данилович Чумаров. Он оказался солидным представительным мужчиной, прекрасно одетым, которому, однако, не помешало бы сбросить несколько килограммов. Ворот рубашки был, видимо, тесен ему, и он, словно пытаясь освободиться, все время дергал головой.
Он протянул Федору руку и произнес:
– Чем могу… так сказать?
Голос у него был хриплый. Он напряженно всматривался в лицо Федора своими очень светлыми серыми глазами.
– Боюсь, Виктор Данилович, я с дурными вестями, – сказал Алексеев, в свою очередь рассматривая лицо директора.
– Что? – выдохнул тот. – Что-нибудь с… финансами?
– Нет, я по другому ведомству. Ваша сотрудница Людмила Герасимова убита.
– Как… убита? – пролепетал Чумаров. – Людмила? Убита? Не может быть! Господи! – Он стал хватать воздух широко открытым ртом.
– Примите мои соболезнования, Виктор Данилович. Водички?
– Нет… да, пожалуйста. В холодильнике, вон там. Но… как же так? Как же так?
Федор достал из холодильника бутылку минералки, открыл, налил в стакан. Чумаров стал пить, захлебываясь и обливаясь.
– Вы меня прямо убили… – Он осекся, испуганно глядя на Федора. – Как это случилось?
– Мы еще не знаем всего, – осторожно сказал Алексеев. – Виктор Данилович, что за человек была Герасимова? Над чем работала в последнее время? С кем из коллектива дружила? Имела ли врагов? Возможно, получала угрожающие письма? Звонки? Меня интересует все, понимаете? Абсолютно все.
Чумаров, запинаясь, стал рассказывать. Федор услышал, что Герасимова была прекрасным журналистом, замечательным товарищем, смелой, независимой, никого не боялась. Над чем она работала, Чумаров не знал. Герасимова не всегда посвящала его… так сказать, а он ей полностью доверял.
Он все время повторял: «Господи, как же это?» – у него дрожали руки, он все дергал головой, пытаясь освободиться из тесного ворота и наконец с силой рванул его. Отлетевшая пуговица запрыгала по столу. Чумаров смотрел на нее остановившимся взглядом…
Глава 10Девица Окулова и капитан Алексеев
Я проснулась от телефонного звонка. Голова раскалывалась, все тело ныло, как будто меня долго возили по полу, плечи горели, глотать было больно. Перегрелась на солнце, накидалась в клюкву холодным пивом, подхватила ангину. Конец праздника.
Шлычкина не было. На подушке рядом как прощальный привет лежала моя красная соломенная шляпа. Юморист! А я тоже хороша! Вспомнила, как Шлычкин тащил меня под душ, потом укладывал в кровать, и застонала. И головка бо-бо. Надеюсь, меня не стошнило. Позор!
Телефон мелодично тренькал. Странный звук. Не сразу я поняла, что звонят в дверь. В такую рань! Господи, кого еще там принесло? Я с трудом поднялась, и меня сразу же повело в сторону. Черт, крепкое пиво! На ощупь добралась до ванной и взвизгнула, ступив в холодную лужу на кафельном полу. Не лужу, а целое озеро. Проклятый кран снова потек! Окончательно проснувшись, я стояла, босая, в холодной воде и посылала проклятия на голову малохольного Эдика, который только позавчера клялся, что никогда больше! Кран! Не будет! Протекать! «Сволочь, подонок, гад, сукин сын! – рычала я, сжимая кулаки. – Паразит! Алкаш несчастный! Ну я тебя!»
Случайно взгляд мой упал на перекошенную физиономию с малиновым носом в зеркале, и я вздрогнула. На правой щеке отчетливо выделялся след от подушки. Волосы стояли дыбом. Странное дело, когда нужно, они лежат, как блин, а когда не нужно… Я попыталась пригладить вихры на маковке, но безуспешно. Снова тренькнул звонок. Ах! Я совсем забыла, что под дверью стоят и ждут. Черт бы побрал эту раннюю пташку!
Путаясь в собственных ногах, оставляя на полу мокрые следы, я ринулась в коридор и, не спросив, кто там, распахнула дверь. «Ну я тебя щас! – невнятно думала я. – Ну держись!» На пороге стоял незнакомый парень. Мы уставились друг на друга.