Потом случилась еще пара скоротечных романов, которые даже в пору расцвета оставляли чувство недужности и увечности.
Около полугода назад я наткнулась в кафешке на Парковой, куда забегала выпить кофе, на Юрку Шлычкина. Кто-то окликнул меня, я оглянулась. Незнакомый мужчина смотрел на меня, улыбаясь. У Юрки всегда была какая-то стертая физиономия, из тех, которые не запоминаются.
– Юра, ты? – спросила я неуверенно.
Он дернул плечом и сделал жест рукой, который я расценила как приглашение. Мы сидели и молча смотрели друг на друга. Юрка не стал разговорчивее, но выглядел совсем неплохо. Бледные глаза альбиноса прибрели жесткий стальной блеск, красноватую кожу покрывал загар любителя тенниса, светлые волосы были коротко острижены. Худощав, подтянут, хорошо одет.
– Санечка, ты совсем не изменилась, – произнес наконец Шлычкин.
Меня сто лет не называли Санечкой, и что-то внутри отозвалось на полузабытое имя.
– Ты тоже, – ответила я, хотя это было неправдой. Но таков ритуал. Шлычкин переменился, причем к лучшему. В нем чувствовалась уверенность взрослого мужчины в отличие от вечных мальчиков, которые все время попадаются мне под ноги. Он больше ничего не сказал, только смотрел.
Есть женщины, которых нужно развлекать словами. Я отношусь к тем, с которыми можно молчать. Воображение в свободном полете довершало прекрасную картину. Юрка немногословен. Если говорит «да», то это действительно «да». Если «нет», то «нет», и так далее. Был какой-то старый анекдот на эту тему. Надежен. Спокоен. Не суетится. Не заигрывает. Не бросается бурно вспоминать былое. Не тормошит, не хватает за пуговицы, не орет: «А где Ленка Ерохина? А Тимур? А Нонка Сидоренко?» Не навязывает свой стиль поведения. Надо сказать, что я легко подпадаю под влияние. И если мой собеседник громко орет и размахивает руками, то я невольно начинаю делать то же самое.
Шлычкин молчал, но это было не спертое молчание, когда не знаешь, что сказать и мечешься в поисках темы, чтобы забить паузу. Это молчание единомышлеников, которым некуда спешить.
– Ты работаешь? – спросил он.
– Работаю. В издательстве «Арт нуво», переводчицей.
– Молодец, – похвалил Юрка.
– А ты? – спросила я в свою очередь. – На учителя ты не похож.
Юрка улыбнулся:
– Я банкир.
– Банкир? – изумилась я.
Банкир в моем представлении был толстым дядькой с круглой физиономией, быстрым волчьим взглядом и большим животом. Непременно лысый. А Юрка походил скорее на тренера по плаванию или спортивным играм.
– Опять не похож? – улыбнулся он.
– Совсем не похож!
– Как должен выглядеть банкир, по-твоему?
– Жирный, с пухлыми щеками, сопит.
Мы переговаривались, как телеграфисты. Юрка все-таки навязал мне свой стиль общения.
Он не позволил мне заплатить за кофе. И пошел провожать. На улице было шумно, и мы молчали всю дорогу. У дома Юрка покраснел и пробормотал:
– Саша, ты мне всегда нравилась.
Вот это да! Никогда бы не подумала. В том, как он это сказал, не чувствовалось скороспелой мужской выдумки на всякий случай. Он посмотрел мне в глаза, и я подумала, что у него мужественная внешность, он похож на Майкла Винчестера. Слегка.
– Хочешь, я позвоню? – спросил Юрка, продолжая смотреть мне в глаза. Хороший, честный, прямой вопрос.
– Хочу, – ответила я так же честно и прямо.
Он позвонил на другой день. Я пригласила его к себе. Он пришел и принес торбу всяких деликатесов из «Магнолии», включая мой любимый ликер «Бейлис».
– Откуда ты знаешь? – удивилась я.
Юрка слегка развел руками, что, видимо, означало: «Все вы одинаковы».
Он оказался умелым и ласковым любовником, и я не переставала удивляться прекрасным метаморфозам. Я попыталась вспомнить, каким же он был в институте, но у меня не получилось. Я просто не помнила, каким он был. Никаким. И нате вам!
– Как же ты стал банкиром? – спросила я.
– Сам не знаю, – ответил Юрка, подумав.
Он не говорил о себе. Он не говорил о своей работе. О своей семье он тоже не говорил. Даже мое буйное воображение иногда требует пищи и отказывается работать на голодный желудок. Я рассказывала ему о своих книгах, но он молчал в ответ, и я в конце концов тоже заткнулась. Мы любили друг друга молча. Однажды, когда он позвонил, я притворилась, что меня нет дома. Он перезвонил, и я снова не сняла трубку. Я злорадно смотрела на заливающийся телефон, испытывая чувство удовлеворенной мести.
– Давай, давай, – шептала я, – ну, еще разок! Ну, скажи что-нибудь!
Он, наверное, понял. И не настаивал. Спустя пару месяцев мы столкнулись в том же кафе, когда я уже уходила.
– Санечка, рад тебя видеть!
– Я тоже рада, – ответила я искренне. Он действительно мне нравился. Ну подумаешь, неразговорчивый флегматик! Мужчина должен быть весом и немногословен.
– Я позвоню? – спросил он.
– Позвони, – разрешила я.
Он позвонил в тот же вечер и пришел, снова с продуктами и здоровенной, как дирижабль, папайей – зеленой, в желтых пятнах. Мы бросились друг к другу, как влюбленные после долгой разлуки.
Мне было хорошо с ним. Но жить вместе… даже не знаю! Это была бы не жизнь, а сплошная пауза.
Людмила Герасимова, моя институтская подружка, побывала замужем три раза. Она – блестящая журналистка, ведущая ток-шоу «Небо в алмазах», умная, острая на язык, энергичная. Местная знаменитость, одним словом. Собирается замуж в четвертый раз, как оказалось. За генерального директора телеканала «Интерсеть» и своего начальника Витю Чумового. «Не бог весть что, – сказала Люська, – но пока сойдет. При наличии отсутствия более подходящей кандидатуры. А там посмотрим. Женщина должна быть замужем! Точка».
Витя Чумовой был женат, но что-то у него в семье не ладилось. Вообще-то его фамилия Чумаров, но все называли его Чумовым. Я видела его как-то раз на телестудии, когда зашла к Люське. Он мне, пожалуй, понравился. Солидный, знающий себе цену мужик. Надежный. Чумовым его могли обозвать только завистники.
– Глуповат, – говорила Люська, – трусоват. Не герой. Своей мадам боится как огня.
– Ты его любишь? – допытывалась я.
– Нет! – отвечала она честно. – Но мне нужен тыл. Статус!
– Каждому свое, – утешала я себя. – Кому Витя Чумовой, кому Майкл Винчестер. А кому никто.
Есть еще Савелий Зотов. Холостяк, между прочим. Прекрасный редактор, умница, хороший товарищ. Классный мужик, одним словом. Хотя не красавец. И лысый. Лысину Савелий маскирует длинными жидкими прядями волос неопределенного цвета, которые он укладывает на голове справа налево и придавливает ладошкой. Пряди не хотят держаться и соскальзывают, что придает Савелию диковатый вид. Стоит мне представить, что я нахожусь в постели с Савелием, как меня начинает душить смех.
– Ты чего? – недоумевает он, не догадываясь о моих крамольных мыслях. Рот у него приоткрыт, густые брови нахмурены. Даже нос картошкой и соскользнувшие с лысины пегие пряди выражают недоумение и неодобрение. – Не вижу ничего смешного!
Я вылетаю из кабинета, зажимая рот рукой. Хотя смеяться нечему. По-своему я люблю Савелия. Кроме Люськи и Савелия, у меня никого нет. Отец оставил нас с мамой, когда мне было девять лет. Где он, я не знаю. Мама умерла пять лет тому назад от рака груди. Мне очень не хватает мамы. Каждому нужен человек, который бескорыстно бы им восхищался и жалел. И спрашивал: ты не голодна? Хочешь жареной картошки?
Не гневи Бога, Александра, говорю я себе. У тебя есть кусок хлеба, который ты честно зарабатываешь головой, а не телом. У тебя есть подруга, которой ты веришь, как самой себе. У тебя есть Савелий, наконец. А то разнылась – одна, без любви, без тепла, без статуса! Поведи вокруг трезвым оком. Что ты видишь? Ты видишь хотя бы одну счастливую супружескую пару? Союз, где сочувствие, взаимопонимание, уважение и так далее? Где не подавляется с трудом желание вцепиться друг другу в волосы?
Глава 4Оперативные раздумья
Капитан Федор Алексеев, шагая по улице, раздумывал о событиях на поляне Черного урочища.
«Тринадцатое июня, – мысленно загибал палец капитан. – Тринадцать ножевых ранений. Одно – смертельное, остальные несерьезные. Как в романе Агаты Кристи «Восточный экспресс».
Тринадцатого июня в полночь в Черном урочище собрались люди. Человек десять-двенадцать, а скорее всего, тринадцать. Снова тринадцать! Жгли костер. Сидели на траве. Или стояли на коленях. Затем они разошлись. Вернее, разъехались. На двух автомобилях. У догорающего костра осталась лежать мертвая женщина, завернутая в черную ткань. С серебряным черепом на груди. Что не лезло ни в какие ворота.
– Чертовщина какая-то! – недоумевал капитан. – Ритуальное убийство? Жертвоприношение? Человеческая жертва? У нас в городе?
Мысль о жертвоприношении была нелепой и дикой, но никаких других у капитана на данный момент не появилось.
Десять лет назад Федор Алексеев закончил философский факультет столичного университета, поступил в аспирантуру. Собирал материал на диссертацию по теме «Религиозно-философские течения Центральной Европы в эпоху Реформации», а потом вдруг пошел работать в отдел внутренних дел, в поисках романтики, не иначе. Причиной столь необычного поступка стало желание сменить обстановку, а также познать жизнь, вернее, ее изнанку, для чего уйти в народ, как свойственно было представителям старой русской интеллигенции. Алексеев – интеллигент в четвертом или пятом колене. Прадед его был из семьи священника. После окончания духовной семинарии он не принял сана, примкнул к разночинцам и стал писателем. Пописывал в либеральные журналы о ветре свободы, грядущей революции и народовластии. Дед – врач, имея от роду тридцать четыре года, погиб от оспы где-то в Средней Азии, куда отправился добровольно, оставив семью. Отец, горный инженер, всю жизнь мотался по экспедициям. Наверное, охота к перемене мест заложена в мужчинах их рода на генном уровне. Как объяснить иначе более чем странный поступок Федора?