— Какая у вас невоспитанная девочка, — поджала губы старуха. — Сразу видно, что не ваша. Ваша-то была вежливая и спокойная. Зачем вы её приютили, пани Тина? Как бы она у вас не украла чего. Она не вшивая? А вы в Управу ходили? Не понимаю людей, что тащут в дом всех сироток, что на улице встретят.
Тина снимала мерки и молчала, боясь, что ответ подтолкнёт старуху на новые вопросы и рассуждения. Зажав в зубах булавки, она обмеряла старухины телеса и только кивала, пожимая плечами и делая вид, что в данный момент затрудняется ответить. На старухиных щеках висели огромные родинки; рыхлые бока и обвислые плечи покрывали старческие пятна. Тина вздыхала и обхватывала полутораметровым шнурком огромную дряблую грудь.
Отказать склочной старухе Тина не могла, ещё пойдёт жаловаться, кляузы строчить, да беды наделает. А сейчас нельзя, чтоб склоки были, никак нельзя. Теперь есть Настуся, а значит нужно не только о себе думать.
Наконец-то клиентка ушла и Тина выкладывала ткань, рассматривая, как ложится солнечный луч на замысловатый мелкий узор на бежевом фоне: лиловые цветочки диковинно сплетались, образуя загадочный орнамент. «Зачем ей такое платье? Будет, как на корове седло с такой расцветкой», — думала Тина, представляя старуху в уже готовом платье с оборками понизу и на манжетах.
— Тьфу ты… Гадость какая, — в сердцах воскликнула Тина, вообразив старуху в полный рост.
Дверной звонок тренькнул и затих.
— Настуся! Настуся, это ты там ходишь? — Тина вытянула шею, прислушиваясь к тишине. Испугавшись уже не звуку, а молчанию Настуси, Тина подскочила и быстро вышла в салон. Посреди комнаты стоял пан Мрозовский, а перед ним Настуся. Он протягивал девочке петушка на палочке, а та всё не решалась взять. Она ещё не успокоилась после ухода вредной старухи и готова была вновь расплакаться.
— Доброго дня, пан Мрозовский! — сказала Тина и позвала: — Настуся пойди сюда.
Девочка подбежала, обняла её за ноги и прижалась, боязливо оглядываясь на гостя.
— Здравствуйте, пани Германова, — поздоровался Мрозовский. — Что же у вас девочка такая неприветливая? Молчит и гостинец брать не хочет.
— Правильно молчит. Гости, когда заходят, то здороваются, а вашего голоса я не слышала. Мы гостинцы у чужих людей брать не приучены.
— У чужих людей? — переспросил Мрозовский, прищурив один глаз. — А вы, значит, родная? Не чужая, да?
— Не чужая, — тихо сказала Тина и прижала к себе девочку.
— У вас и бумаги имеются или какие-то иные доказательства родства?
— А вы теперь и такими делами в Управе ведаете? В новой должности? О сиротах печётесь? — съязвила Тина, сама от себя такого не ожидая, испугалась своих слов и затараторила: — Не отдам я её! Нужна она вам слишком! Куда вы её пристроите? В приют? А там их сколько, и чьи они? Никому не нужные, голодные, голые да босые. Жалко вам что ли, что девочка со мной живёт? Я женщина одинокая, зарабатываю немного, но содержать смогу. Оставьте мне Настусю, Христом Богом прошу! Всё равно не отдам…
Тина вцепилась в Настусю так, что у девочки выступили слёзы, но она терпела, ни слова не говоря, будто понимала момент и нарочно молчала.
— Пани Кшыся, — медленно начал Мрозовский, — я не имею целью отобрать у вас девочку, но хочу предупредить, что опекунский совет не замедлит вынести решение, в случае вашего отказа…
— Что вам от меня требуется? — резко перебила его Христина.
— Ну и зачем вы торопите события? — хитро улыбнулся Мрозовский. — Мы же взрослые люди и можем договориться, если вы пойдёте мне навстречу. Я с радостью достану для вас бумагу, что девочка ваша, или находится под вашей опекой. И потом мы так же интеллигентно расстанемся, как вы этого хотите.
Мрозовский готов был пообещать Христине, за информацию о её муже, всё, чего она бы только не пожелала, но на тот момент почуял, что за эту девочку из Христины можно верёвки вить. Тина была совершенно не против, чтобы её скрутили в праздничный крендель и поставили в раскалённую печку. Приютив у себя Настусю, она наконец-то обрела тот долгожданный мир в душе, которого так искала и ждала. Девочка стала её семьёй и отогрела материнское сердце. О том, что у Настуси есть отец, Тина думать совсем не хотела и мыслей этих избегала, просто вычеркнув отца Настуси из памяти, как нежелательный факт. Мрозовский, словно прочитал мысли Тины, начал заново:
— Пани Германова, вы же помните, надеюсь, что у девочки имеется отец? А ведь суда ещё не было, и он вполне может оказаться оправдан и отпущен на волю. Так что вы ему скажете? Или надеетесь, что ему дочка не понадобится?
Тина молчала и только крепче прижимала к себе Настусю. Думать о пане Пасичнике она давно забыла. Надо сказать, что вообще о нём не помнила. А вот будь у Тины на руках бумага, что Настуся её девочка, что опекунский совет поручил ей, Тине, присматривать за Настусей, то никакой отец ребёнка отобрать не сможет.
— А вы и в самом деле можете такую бумагу достать, или нарочно дразните? — робко начала Христина. — Мне бы от опекунского совета разрешение получить.
— Конечно, могу. Я замолвлю словечко перед председателем опекунского совета, и вам всё позволят. Мы же с ним друзья. Не знали? — Мрозовский беззастенчиво врал. Председатель опекунского совета терпеть не мог Мрозовского, а Мрозовский на дух не переносил этого председателя. В коридорах Управы они пересекались редко, но если случалось, то сухо кивали друг дружке и, брезгливо морщась, расходились.
— Не знала, — обрадовано проговорила Тина. — А что от меня-то нужно?
— Разговор у нас конфиденциальный, потому прошу вас, пусть девочка уйдёт. Поговорить нужно наедине.
— Да, конечно. Настуся, пойди наверх. Я потом тебя позову.
Тина поцеловала девочку в макушку, погладила по волосам и та убежала.
— Я слушаю вас, пан Мрозовский, — сказала Тина, рассчитывая на серьёзный разговор.
Мрозовский без слов взял Тину за руку и повел в каморку. Закрыл дверь и прижал к ней Тину. Так же молча он шарил руками по упругому телу Тины, в поисках застёжек и жарко дышал ей в лицо.
— Пан Мрозовский, что вы себе позволяете?! — возмутилась Тина, отворачиваясь от настойчивых поцелуев Мрозовского. — Я вдова и порядочная женщина!
Тина говорила резко, но тихо, боясь испугать Настусю.
— Да какая ж вы вдова при живом муже? — пыхтел Мрозовский, подлезая под юбки и крепко вцепившись в бедра Тины. Он слюнявил белую кожу над чулками, пытаясь отцепить подвязки и добраться дальше. — Мужа заживо похоронила, чужого ребенка забрала… Да я тебя… В подвалы пойдёшь… За упрямство…
Наконец подвязки поддались, и чулки медленно сползли вниз. Мрозовский спустил на себе брюки, развернул Тину лицом к двери, задрал юбку, и задышал ещё чаще. Тина даже не пыталась вырываться. Страх, что этот человек может изломать её жизнь и жизнь Настуси оказался сильнее. Она не шевелилась, не издавала ни звука, только слёзы катились по щекам и падали.
— Что ж ты такая неживая, — недовольно проговорил Мрозовский, тиская её грудь. — Кшыся?! Ну, не молчи…
На мгновение Христина подняла веки и на Мрозовского глянули испуганные голубые глаза. Христина смотрела, как больная олениха, сверкая белками глаз.
Мрозовский оттащил её к столу, положил спиной на ткань в лиловый цветочек. Он заглянул в лицо Христине и остановился. Потом наклонился и крепко поцеловал в губы.
— Не нравится? — Мрозовский начинал злиться. Такого с ним ещё не случалось, чтоб на его ухаживания так холодно отвечали, даже, можно сказать, никак не отвечали.
Мрозовский считал себя достойным ухажёром и желанным для многих, а тут такой конфуз.
— Вы, пан Мрозовский, получаете то, что хотите, а я не смею возражать. Я хорошо понимаю, что мне грозит, если откажу вам сейчас, — тихо сквозь слёзы сказала Христина и отвернулась. — Вы уже вполне объяснили, чем будет грозить мне упрямство.
— Вот дура! — чертыхнулся Мрозовский и отстранился.
Интерес у него теперь пропал совсем. Хоть бы она сопротивлялась и стонала от удовольствия, а так лежит, как бревно, и почти не дышит. Мрозовскому требовался стимул для любовных утех. Чтобы заводил и держал от начала и до конца в возбуждённом состоянии.
Мрозовский застегнул брюки, поправил одежду и сел на стул.
— Где ваш муж?
Тина беззвучно плакала, подтягивая чулки в присутствии чужого мужчины, и плохо соображала, что от неё сейчас требуется. Наконец, отряхнув юбку, она убрала растрепавшиеся волосы и вытерла слёзы.
— Я повторю свой вопрос. Где ваш муж? Пани Германова, я бы рекомендовал вам отвечать скорее, чтобы не оказаться в подвалах, где с вами не будут столь же любезны, как и я.
Мрозовский абсолютно не усматривал в своих действиях чего-либо предосудительного, напротив, он даже искренне считал, что желаемые им дамочки сами хотят его интереса, только стесняются сказать об этом вслух по причине излишней скромности и пуританского воспитания. До сих пор у него не случалось подобных казусов, ибо все без исключения отвечали взаимностью на притязания Мрозовского, а задумываться, почему они так поступают было некогда.
— Мой муж похоронен на городском кладбище около года назад, — тихо ответила Тина.
— Хватит врать! — крикнул Мрозовский и хлопнул ладонью по столу. Тина вздрогнула, прикрыла глаза и снова беззвучно заплакала. Мрозовский взял себя в руки и сказал намного тише: — Пани Германова, я отлично знаю, что тела вашего мужа в гробу нету и не было. Что вы знаете обо всём этом?
Тина переступила с ноги на ногу и глубоко вздохнула.
— Я вам, пан, Мрозовский врать не буду. Я не знаю, где мой муж. Он мне приказал его похоронить. А если не выполню, то сказал, что прибьёт. Вот и всё.
— А как вам это удалось? Кто-то же должен был подтвердить его смерть.
— К нам доктор приходил. Он и раньше часто приходил, шептались они с мужем. Здесь, в каморке. Меня выставляли за дверь и разговоры говорили. Так вот этот доктор и подтвердил смерть. Он всё и устроил. Похороны оплатил тоже он, — Тина договорила и тяжело села на пустующий стул возле швейной машинки. — Если я виноватая в чём, так вы так и скажите, а сама я своей вины не вижу. Нету мужа и ладно. Одни беды от него были.