Лучший исторический детектив — страница 30 из 98

— Кажется, да.

— Смотри мне, — пригрозил Германов. — Я недалеко здесь буду ошиваться. Проконтролирую.

Сусанна была родом из вполне приличной семьи: отец преподавал в университете, а мать писала семейные портреты. Интеллигентные родители неплохо зарабатывали. Во всяком случае, достаточно, чтоб не идти по миру. Но ей казалось, что где-то далеко и трава зеленее, и люди богаче. В общем, Сусанна в шестнадцать лет сбежала из отчего дома. Родители попытались её поискать, но быстро утешились младшим ребёнком — сыном, которому все прочили славу математика.

Сусанна путешествовала по Европе с труппой цирковых артистов, рисовала для них афиши. Спала с канатоходцем до тех пор, пока не познакомилась в Лионе с Полем. Даже когда Сусанна увидела афишу, которая сообщала о награде за поимку Поля Мерсье, она не оставила его.

Поль рассказал, что ему двадцать шесть лет, что родился и вырос он в Марселе, но после отъезда больше ничего с этим городом не связывало. Он стал профессиональным аферистом, а со временем и учителем Сусанны. Девушка оказалась способной. Вскоре она научилась играть в казино и спать с кем надо.

Хорошее воспитание и образование, что дали родители, помогало Сусанне произвести должное впечатление, когда требовалось изображать особу благородных кровей.

Германов вызывал у неё неприятные чувства, Поль всегда учил не обращать внимания на личные предпочтения. Важнее всего — сколько денег можно получить от дела. И Сусанна не обращала. Раньше. А теперь интуиция пульсировала веной на виске, бежала по коже мурашками и приходила во сне. Сусанна боялась Германова до дрожащих поджилок. Она держала хорошую мину, улыбалась и делала вид, что уверена в себе, а оставаясь наедине с собой, плакала в подушку и ждала возвращения Поля, надеясь на его помощь в деле и поддержку.

Поль уже полгода как уехал в Америку с престарелой дамой, увешанной бриллиантами. Ожидалось, что они обвенчаются в Нью-Йорке, а потом новобрачная не выдержит медового месяца и отдаст Богу душу не без помощи молодого мужа. Поль собирался отравить её ядом морской осы, который купил как раз перед отъездом у Мацея Зинткевича в аптеке «Под венгерской короной».

— Пан аптекарь, а нет ли у вас каких-либо знакомых, желающих получить необычную услугу? — тихо спросил Поль у Зинткевича и посмотрел на дверь. За стеклянной дверью виднелась только плохо освещённая полупустая площадь и густая листва каштанов.

— Молодой человек, я не сводня, чтоб подыскивать для вас любовников и любовниц, — сказал аптекарь сквозь зубы, чётко проговаривая каждое слово.

Поль покраснел и ещё тише добавил:

— Вы неверно меня истолковали, пан аптекарь. Имеются в виду другого рода услуги, когда нужно сделать то, чего другой человек не рискнёт, по причине боязни полиции, — он сделал ударение на последнем слове. — Теперь, я надеюсь, вы меня правильно поняли?

— А вы бы выражались яснее, молодой человек, — сказал Зинткевич. — Попрошу вас, представьтесь, тогда я смогу рекомендовать вас некоторым людям.

— Поль Мерсье, — ответил тот и протянул руку аптекарю.

Зинткевич руки не подал. Поль стушевался, засунул обе руки в карманы и прокашлялся.

— Я о вас наслышан, — сказал аптекарь. — Не пугайтесь, молодой человек, наслышан не из местных газет. Выписываю некоторые европейские и «Нью-Йорк таймс». Хотя они и приходят с опозданием, но всё же дают возможность быть в некотором смысле в курсе дел.

При случае Зинткевич познакомил Поля с Германовым, рассчитывая на комиссионные в случае успешного дельца.

* * *

Мрозовский тяжело поднимался по ступеням Управы, усталость от поездки и тяжёлые мысли об этом деле не давали ему покоя. А дело становилось всё более запутанным, и листок, на котором Мрозовский рисовал кружочки и стрелочки, уже весь был исчерчен и пестрел надписями.

Он подумал, что неплохо было бы увидеть пана Гольдмана и поинтересоваться, какие документы для заверения у него оставались на руках и от кого непосредственно он их получил. Он ещё надеялся, что Гольдман не все бумаги отдал аптекарю, и какая-то часть архива осталась. Мрозовский подошёл в двери кабинета, вставил ключ в замок, провернул и вошёл.

Вечер опускался на город, последние солнечные лучи проникали сквозь листву на деревьях и ложились разнокалиберными полосами на пол, высвечивая пыль и мелкий сор, застрявший между досок. Не включая свет, Мрозовский провёл в кабинете полчаса, не изучая документы и делая пометки в блокноте, а всё больше размышляя о жизни и о том, что с ним может приключиться через год, или два. Никогда не знаешь, какой сюрприз тебе приготовили на небесах. Может быть, там уже ждут и готовы встречать душевно. А может быть и наоборот, не готовы там, на небесах, а совершенно в другом месте, и совсем не душевно готовы встречать. Мрозовскому подумалось, а сколько грехов вместила его торба? Ведь, если разобраться, то грешен он.

Мама всегда говорила маленькому Эдюне:

— У каждого человека есть торба, в которой копятся прегрешения его. Когда торба станет полной, человеческая душа попадаёт в ад, где будут жечь её.

— А если наполнится не до конца? — спрашивал Эдюня.

— Тогда там, — указательным пальцем мама показывала на небо, — будут судить, куда отправится душа. На весы поставят злые и добрые дела его. Что перевесит, туда и дорога.

Когда стемнело, Мрозовский вышел, закрыл дверь на ключ и отправился домой.

В тёмной передней спала мама. Она не проснулась на звук открывающейся двери, а только перевернулась с боку на бок. Мрозовский прошёл к себе, переоделся в пижаму и сел на кровати. Разные мысли кружились тёмными воронами и не давали ощущения покоя.

Он вдруг почувствовал себя старым и беспомощным. Он даже попытался встать, но ноги не хотели слушаться. Только панцирная сетка жалобно скрипнула под весом Мрозовского, и заметались по полу тени. Мрозовский закрыл лицо руками и глубоко вздохнул. Он ненавидел этих людей. Людей, из-за которых он вынужден целыми днями суетиться, совать нос, куда не следует, и подвергать себя опасности.

Вот кто скажет, что никто ему глотку не перережет, как Зеленскому, Вене Железову и тому мальчику-официанту? А ведь ясно же, что почерк один. Кто это может быть? Человек, которому доверяют, человек, у которого есть очень острый и небольшой предмет, а ещё он умеет этим предметом пользоваться.

Жолкев — город маленький, довериться можно кому угодно. И этот «кто угодно» вполне может оказаться убийцей. И не нужно иметь с убийцей личных счетов, достаточно случайно оказаться у него на пути и вот — смерть от стремительной потери крови гарантирована. Пан Эдвард передёрнул плечами и непроизвольно коснулся рукой шеи. Нащупал сонную артерию и прижал к ней указательный и безымянный пальцы. Кровь напряжённо пульсировала и была готова вырваться и залить собою всё вокруг, если бы ей только дали такую возможность.

Пан Эдвард запланировал утром пойти к Гольдману и пообщаться на известную тему, и тотчас провалился в тяжёлый, беспокойный сон.

Ему снилась комната полная людей: Гольдман, который тряс перед носом папкой с надписью «Документы», из-за его спины выглядывали Мацей Зинткевич и Сусанна без одежды, завернутая в шёлковый синий шарф.

Пан Эдвард попытался выйти в нарисованную дверь, как вдруг из неё в комнату на своих двоих вошла пани Зеленская. Почему-то очень похожая на Марлен Дитрих: длинное черное платье, белокурые волосы и томный взгляд.

Он проворочался всю ночь, пижама вымокла от пота, и утром проснулся совершенно разбитый и не отдохнувший. Заварив себе в большущей медной кружке кофе покрепче, Мрозовский теперь громко прихлёбывал бодрящий напиток, получая массу удовольствия и радуясь, что его никто сейчас не видит. Обычно он любил выпить кофе не из маленькой изящной чашки, как в кондитерской пани Пашкевич, а из такой вот кружки, но в обществе никогда не обнаруживал своей слабости.

* * *

Зельда подшивала кружево на платье для одной пани, что была очень скандальна и собиралась прийти сегодня в полдень, чтобы забрать заказ. Платье скользило, вырывалось из пальцев и никак не хотело быть украшенным глупым кружевом. Зельда с тоской смотрела на нежную голубую ткань, струящуюся в руках и отливающую на свету. Кружево было малиновым, грубым и, по мнению Зельды, совершенно не подходило к платью. Но спорить с Францишкой Эбель было бесполезно, и выходило себе дороже. Её знал весь город, даже те, кто и не хотел с ней знаться, всё равно знали, потому что большей сплетницы во всем Жолкеве сложно было отыскать. Одинокая дама, она похоронила мужа вскоре после окончания Первой мировой. Говорили, что умер он от сердечного удара, и что виновата в этом сама Францишка.

Зельда всегда старалась угодить вредной старухе, ибо её похвала стоила дороже любых других похвал — если она оставалась довольна заказом, за ней выстаивалась очередь, желающих сшить что-либо подобное очередному дурацкому платью Францишки.

Наконец платье было закончено, и Зельда поставила вариться кофе, в ожидании заказчицы.

Засмотревшись на растущую пенную шапку над туркой, Зельда не сразу услышала стук в дверь.

— Иду-у! Одну минуточку! — крикнула она, торопливо сливая в чашку кофе.

— Мадам Зельда, что вы себе позволяете?! Почему я должна ждать под дверью? Это же неслыханно!

Францишка возмущалась, стряхивая капли дождя с зонта и одновременно поправляя окрашенные хной букли перед зеркалом.

«А могла бы снова выйти замуж, — подумала Зельда. — Только кто ж с ней жить захочет…» Она вздохнула и как можно милее улыбнулась заказчице.

— Проходите, будьте добры! Я как раз кофе сварила, прям к вашему приходу. Надеюсь, вы не откажитесь выпить со мной чашечку?

Аромат выплывал из кухни и тревожил обоняние. Францишка шумно вдохнула носом, как старая собака и, недолго думая, согласилась.

— Давайте ваш кофе. Я знаю, что он у вас особенный. Где только приличные люди покупают такой?…

Она не считала Зельду «приличной», но платья шила только у неё.