Германов от такого предположения даже немного присел, ещё крепче прижимая к себе украденные документы.
— Да кто же здесь может услышать? Давно все мёртвые лежат, — сказал Германов, но всё равно перекрестился.
— Надо же! — усмехнулся сторож. — А я-то думаю, какой вы религии, что никаких знаков на склепе нету. Мёртвые говорите? Ну-ну… Вы-то себя тоже мёртвым считаете?
— Можно подумать у вас полкладбища с липовыми могилами! Что вы мне пытаетесь сказать, уважаемый?
— Ничего не пытаюсь. Вот хочу предложить вам со мною отужинать, если не брезгуете краковскую колбаску с хлебом и малосольными огурцами. — Сторож, если и боялся Германова до дрожи в коленках, то при нём никак этого не выказывал и сейчас более всего надеялся, что мнимый покойник, как обычно, отправится в свой склеп пить водку и спать. Сторож совсем не ожидал, что тот станет с ним заговаривать, поскольку обычно Германов никогда к сторожу не подходил и ни о чём не беседовал. — Ну, так как? Преломите со мною тела Господнего?
Германов нащупал в кармане пиджака бутылку водки и согласился.
— А давайте преломим. Только я же к вам не просто так. Мне от вас помощь требуется.
— Понятное дело. Стали бы вы ко мне разговаривать, — пожал плечами сторож и испугался ещё больше.
— Но это потом, сначала давайте стопки.
Германов потирал руки, в надежде скоро прилить удачное во всех отношениях дельце. Вообще-то, изначально он планировал по приезду в Цюрих заказать ресторан и девочек для компании. Он очень надеялся всколыхнуть сонное общество небольшой пирушкой на радостях после дороги. Но поскольку тут подворачивалась такая возможность, то решил не отказывать себе в маленькой слабости.
Ведь всё прошло удачно. Зеленскую благополучно откачали, промыв несколько раз желудок. Всё-таки Зинткевич точно хотел её укокошить и дал очень сильное средство. Записи доктора оказалось найти так просто, что Германов остался весьма удивлён, отчего же такой умной женщине, как Зеленская, не пришла в голову такая простая мысль, что у её покойного мужа остались полезные для общего дела документы.
В общем, повод отметить явно был, так же было что выпить и чем закусить. Главное, было с кем выпить и закусить. Германов давно уже пил в одиночестве, потому и планировал на банкет в Цюрихе пригласить парочку красоток, желательно тех, что не откажутся с ним выпить.
— Присаживайтесь, пан Германов, — пригласил сторож, совершенно перестав боятся такого хорошего человека.
Бутылка скоро закончилась, оставив о себе приятное воспоминание и тепло в желудке.
— Нужна ваша помощь, пан Пётр. Самому никак не справиться, потому я решил просить вас. В благодарность конечно с меня причитается!
— А что делать-то?
— Да ничего особенного, — сказал Германов. — Подвинем могильную плиту и всё.
Сторож тут же вспомнил все страшные истории, какие рассказывала покойная Домаха про ожившие трупы, икнул и ответил:
— А если я не хочу?
— Очень жаль, — сказал Германов.
— И всё?
— И всё.
— Идёмте, пока не смерклось, — сказал сторож, поднялся и быстро побежал в сторону склепа.
Германов едва поспевал за сторожем.
За год после мнимой смерти Германова, склеп успел зарасти диким виноградом и густо покрыться паутиной. Германову это было только на руку: ни у кого не возникало желания ни подходить к склепу, ни тем более в него заходить. Христина всегда обходила это место стороной, словно оно являлось рассадником проказы. Никаких надписей, знаков, барельефов или гравюр — серый гранит частично закрывал собою такой же серый известняк. Германов сам настоял на этой серости. Христина и не спорила.
Когда плиту сдвинули, Германов попросил:
— Вы, пан Пётр, сейчас выйдите и постойте в тенёчке, я вас потом позову задвинуть обратно.
Сторожу два раза повторять не нужно. Он сразу вышел и притаился, чтобы посмотреть. Германов обождал с минуту и полез в открытое отверстие. Сторож тут же решил, что значит Германов точно вурдалак, просто растерял за день силу, вот и не может сам плиту двигать, а позовёт его обратно, когда уляжется. Но страшные мысли оказались далеки от правды и Германов позвал сторожа, выглянув из склепа через несколько минут.
— Помогите снова. Теперь её обратно нужно.
Плиту задвинули, Германов отдал сторожу старинную золотую цепь с медальоном и предупредил продавать это подальше от Жолкева. Пан Пётр взвесил на руке подарок, оценил, при этом несколько раз цокнув языком, и ушёл к себе в сторожку.
Наутро Германова здесь уже не было. Сторож нарочно подкрался к склепу в надежде разжиться ещё чем-то, но кроме паутины и пустых бутылок ничего не нашёл.
— Старый и дурной! Раньше надо было думать! Напился и про всё забыл, старый дурак! — Сторож злился сам на себя, что не сообразил по-горячему попросить у Германова побольше. — Видишь, Домаха? Видишь, как получилось? Вот не померла б ты, так надоумила и зажили б как люди. А теперь одна эта здоровенная цепь, а всё равно на домик под Краковом не хватает.
Сторож ещё немного поругался, попричитал, обвинил покойницу-Домаху во всех смертных грехах и пошел к сторожке, где стояла новая бутылка и лежало колечко краковской.
Ранним утром, когда ещё не встало солнце и не вышли дворники, по городу лёгкой дымкой стелется туман, а если посмотреть вдаль, то туман закрывает собою дома и палисадники. Все они словно утопают в белой пелене и может показаться, что улицы уже прибраны или даже выбелены бордюры и стволы деревьев.
Германов, одетый в приличный костюм, нёс в правой руке большую плетёную корзину с плетёной же крышкой, с какими хозяйки ездят на ярмарку или ходят на рынок перед большими праздниками.
Корзина была старая и потёртая, она никак не гармонировала с новыми туфлями и серым твидовым костюмом Германова. На его голове красовалась шикарная широкополая шляпа, как обычно, надвинутая на глаза. Германов мечтал, что когда-нибудь, далеко отсюда, избавиться от этой привычки или вообще перестанет носить шляпы. В левой руке у него был увесистый холщевый мешочек, сшитый заботливой рукой хозяйственной панянки. В такие мешочки обычно насыпают крупы.
Германов остановился возле перекрёстка под раскидистым деревом и стал ждать. Вскоре сквозь утренний туман показался Мрозовский собственной персоной.
— Доброго утра вам, пан Эдвард, — Германов приподнял шляпу.
— Доброго. Да вы бы опустили шляпу, если кто увидит да признает, то меня уже не послушают, — ухмыльнулся Мрозовский.
Германов быстро натянул шляпу поглубже.
— Я к вам с обещанием. — Перед носом Мрозовского покачивался холщовый мешочек. Он ловко его выхватил, развязал верёвку и заглянул внутрь.
— Ох, ты ж Боже ж мой… Разве можно с таким по городу вот так прогуливаться?! — зашептал Мрозовский и затряс Германова за рукав. — Идите скорее отсюда. Мы с вами не виделись. Понятно?
— Пан Эдвард, а как же с эксгумацией? — растерялся Германов.
— Идите уже! Уезжайте быстро, уезжайте я вам говорю! — шептал Мрозовский.
Не дожидаясь пока его начнут уговаривать и спросят, что в корзине. Он быстро удалился, не раздумывая особо над поведением Мрозовского. Сам-то Германов давно привык разглядывать эти драгоценности, а Мрозовскому в первый раз тяжело было.
Автомобиль Зеленского стоял в гараже неподалёку от дома и Германову пришлось вернуться. Через два часа он был достаточно далеко от Жолкева. Солнце стояло высоко, разогнав мелкие облака. День обещал быть чудесным. Авто выжимало из себя почти семьдесят пять конских сил и Германов был счастлив. Он пел в полный голос уже полчаса. С того самого момента, как въехал предгорье Карпат. Голоса у него никогда не было, и желание петь от навалившегося везения вырывало звуки несовместимые с вокалом.
До границы Германов добрался довольно быстро. Чешский город Богумин уже год, как принадлежал Польше, как и вся Цешинская Силезия, а на пешеходном мосту, построенном в честь юбилея императора Франца-Иосифа с польской стороны ещё оставался забытый чехословацкий пограничный столб. На посту стояли несколько человек и что-то бурно обсуждали, вырывая друг у друга газету. Бумага начинала трещать, а спорщики ещё активнее переругивались. Германов вышел из авто, подошёл поближе и громко кашлянул. Его наконец-то заметили.
— Доброго дня, пан, — приветливо сказал худощавый мужчина в форме капрала, отдавая честь. — Прошу пана предъявить паспорт. Не везёт ли пан что-либо запрещённое?
— Доброго дня, пан капрал, — ответил Германов, улыбаясь, и протянул паспорт Зеленского. — Я еду в гости на несколько дней. Моя мама не ждёт от сына подарка, кроме него самого. Хорошая сегодня погода, правда?
— Хорошая, пан Зеленский, — согласно кивнул капрал, внимательно присмотрелся к лицу Германова, потом удовлетворённо хмыкнул и вернул паспорт. — Прошу вас. Хороший автомобиль.
— Спасибо, — кивнул он.
— Счастливого пути и лёгкой вам дороги домой.
Германов широко улыбнулся, забрал документ и сел в автомобиль.
Шлагбаум подняли и «Opel» медленно покатился по мосту. Тень от железной арматуры моста бежала полосами по лицу. Германов подумал, что уж с той стороны ему точно будут рады. Сомнения вызывал только паспорт Зеленского, но времени на приобретение нового всё равно не было. Немецкий пограничный блокпост встретил с другой стороны буднично: серая, недавно выкрашенная, постройка не особо радовала глаз.
У шлагбаума навытяжку, с ногами на ширине плеч и руками за спиной стоял солдат в серой форме, черно-белый кант выделялся на воротнике мундира, две буквы СС и повязка со свастикой на рукаве. Рядом вышагивал офицер в серой же форме и серебристым витым канатиком вокруг чёрной петлицы. В будке находилось ещё двое, возле стояло чёрное авто и чёрный же трёхколёсный мотоцикл. Германов притормозил перед шлагбаумом, приветливо улыбнулся и протянул паспорт. Солдат козырнул, нарочито лениво подошёл к «Opel» и резко выхватил документы из рук Германова.
— Попрошу выйти из автомобиля.
— Конечно, если пану так будет угодно, — Германов продолжал улыбаться, но такое обращение показалось странным. Раньше, когда Германов целых два года к