[96].
Что скрывать: издавна в Париже играли все, дамы увлекались этим тоже, но кто мог представить, что зеленое сукно поднимется на высшую точку моды, ибо теперь эта ткань для парижанок предпочтительней самых дорогих шелков, даже китайских! Дамы стали самыми завзятыми посетительницами игорных домов разного пошиба в Пале-Руайале. Молодые, прекрасные, хорошо одетые женщины ставят деньги на карты и номера и, проигрывая, изрекают самые что ни есть неженские выражения досады и злости. В 113-м номере, куда уже много лет каждый вечер сходятся охотники до азартной игры и откуда многие из них выходят с отчаянием, лишившись последнего куска хлеба, теперь остаются на зеленом сукне горки ожерелий и серег, колец и браслетов. Этим же могут похвастать номера 9, 36, 54, 129, 154. А в номере 154, по слухам, случалось видеть в особом уголке за ширмой проигранные платья, шляпки, туфельки и даже предметы интимного туалета, среди которых в приличном обществе можно назвать только чулочки, а все остальное принадлежит к сфере indecent[97], как выражаются англичане. Проигравшихся дам деликатные служители выводят через особые двери в темные проулки и подзывают для них фиакры… отнюдь, впрочем, не ссужая несчастных деньгами и предоставляя им расплачиваться с возницами по собственному усмотрению. Скромность удерживает меня от того, чтобы продолжать эту тему…
Мне приходилось слышать, что такое, с позволения сказать, равенство между мужчинами и женщинами в поклонении зеленому сукну не по вкусу очень многим представителям сильного пола. А потому в Салон для иностранцев на улице Гранж-Бательер дам и дамочек категорически не пускают!
Они, конечно, обижаются и предпринимают самые изощренные попытки туда попасть, начиная от подкупа суровых швейцаров и до попыток переодеться и загримироваться, чтобы сойти за мужчину. Однако при всем при том доподлинно известно, что даже если каждой из этих азартных особ пришлют именное приглашение в некое приватное заведение, существующее под видом табльдота[98] на углу улицы Петит Экюри и фобур Пуассоньер, она туда ни за что не пойдет. Хотя бы потому, что там чуть ли не каждый вечер собираются не столь давно наводнившие Париж незваные гости из Польши, настолько обуреваемые злобой к России, что даже во время игры они не перестают обсуждать тайные планы отмщения империи Северных варваров».
Араго впервые услышал об этом притоне игроков, и это было тем более удивительно, что улица Петит Экюри, то есть Малых Конюшен, находилась не столь далеко от редакции «Бульвардье». Он не сомневался, что вся корреспонденция Лукавого Взора была написана именно ради того, чтобы назвать этот адрес и особо подчеркнуть слова насчет рискованной игры, которая заставляет поляков забыться и начать болтать лишнее. Араго не был по-настоящему азартен и не терял голову: лучшим экзорсизмом[99] против обольщений демона карточной игры было для нашего героя убеждение, что он и здесь служит своей стране. Ему не единожды случалось получать нужные сведения в обмен на свое обещание забыть о проигрыше или благодаря попыткам заслужить симпатии соперника, расчетливо поддавшись ему и позволив выиграть. Вся тонкость состояла в том, чтобы сделать это так, чтобы у партнера не оставалось сомнений: ему оказана большая услуга, он спасен от позора, но великодушного визави нужно отблагодарить… отнюдь не деньгами, а приватной беседой с малой толикой неких тайных сведений. Поскольку удача верно служила Араго с тех пор, как он обратил свои несомненные таланты игрока не на собственное обогащение, а на службу Отечеству, он посещал игорные дома с несомненной пользой и для дела, и для своего кармана. В конце концов, именно на эти деньги ему удавалось содержать «Бульвардье», служившее для него отличным прикрытием, которое не вызывало ничьего подозрения и не привлекало пустого любопытства.
Никому и в голову не приходило проверять в далеком от Парижа, глубоко провинциальном бургундском городке Тоннере, жил ли там когда-нибудь некий Жан-Пьер Араго. Впрочем, даже если бы и взбрело, узнали бы, что да, жил, но потом сбежал в армию, отправился на войну с русскими, попал в плен, вернулся во Францию уже повзрослевшим и в Тоннере больше не появлялся: ведь все его родственники умерли давным-давно. Поселился в Париже и добился там успеха… а что особенного? В конце концов, именно для этого люди и едут в Париж! Если бы в Тоннере сыскались старожилы, помнившие семейство Араго, они могли бы рассказать, как везло в карты Лавинии Араго, приходившейся тетушкой Жан-Пьеру. Это дама обыгрывала всех подряд, и ничей зоркий глаз не усмотрел, что ее юбка снабжена многочисленными карманами, в которых она прячет козырные карты. Араго при случае любил повеселить знакомых рассказами о «тетушке Вини» и ее знаменитой юбке с шулерскими карманами…
Что? Юбка? Карманы в юбке?..
Неужели Стефания тоже пробавляется шулерством?!
Араго встрепенулся и повернулся к Агнес, которая в это время тянула свою шаловливую и умелую (следует это признать!) ручку к определенной части тела любовника, которая (означенная часть) давно уже перешла от диеза к бемолю[100] и что-то никак не желала возвращаться в прежнее воинственное положение. Вообще Араго ничего не имел против того, чтобы еще раз или даже два обмакнуть свой бисквит[101], однако воспоминание о тетушке Лавинии отвлекло его мысли от любовных утех и заставило придержать руку Агнес.
– Ты говорила, что графиня просила тебя пришить несколько карманов к ее юбкам? А не сказала, зачем?
– Неужели ты думаешь, она удостаивала меня объяснениями, эта разряженная польская кукла? – фыркнула Агнес. – Графиня такого нрава, что в сердцах пинки раздает! Она передала мне свое повеление через лысую Андзю.
– Мон Дьё! – расхохотался Араго. – Пинки?! Графиня? Плохо верится… А с чего ты решила, что бедняжка Андзя – лысая?!
– Да ее рыжие космы к чепцам и шляпкам приклеены, – так и зашлась смехом Агнес. – И каждый раз они немного отличаются по цвету. На самом деле она никогда не была рыжей. Я в таких вещах хорошо разбираюсь: когда-то была подмастерьем у одного куафёра.
Араго вспомнил, как нелепо торчали рыжие волосы Андзи из-под шляпки, а до этого еще более нелепо – из-под чепца, и пожал плечами:
– Возможно, у нее был тиф. Бедняжке пришлось обрить голову, вот она и старается как-то скрыть свое несчастье. Но почему ты так уверена, что она не рыжая?
– Потому что у нее голубые глаза, – выпалила Агнес. – Темно-голубые! Это большая редкость для рыжих. Она или блондинка, или шатенка. Ей бы постараться раздобыть хороший парик, хотя они очень дороги – из настоящих-то волос. А наша Андзя, сразу видно, с сантима на су[102] перебивается, поэтому только в сабо ковыляет да в толстых вязаных чулках. Не то что графиня наша, которая каждый день покупает новые ажурные чулки! Вообрази, стирать их она не велит, а предпочитает своими руками бросать в печку, чтобы служанки не присвоили! А что такое ажурные чулки? Чем они так уж отличаются от рваных? Там дырки – и здесь дырки! Никакой разницы!
В голосе ее звучало ожесточение, не сказать – злоба.
Араго давно заметил, что Агнес, как всякая простолюдинка, жгуче завидует чарующей роскоши высшего света – и, как всякая простолюдинка, делает вид, что презирает ее.
– Конечно, каждый день дарить тебе ажурные чулки я вряд ли смогу, – пробормотал он, стараясь скрыть смех, – но раз в неделю, наверное, наскребу по карманам на пару-другую!
И тут же прикусил язык, подумав, что берет на себя тяжелое обязательство. Не в смысле денег, конечно, а в смысле отношений с Агнес, которые как бы собирается продолжать, хотя даже сейчас, лежа рядом с ней в постели, обдумывает, как бы их поскорее прервать.
– У тебя плохо с деньгами? – взволнованно проговорила Агнес, уставившись на любовника блестящими темными глазами. – О, я слишком много от тебя требовала… Мне стыдно, стыдно! Не волнуйся и не траться на меня до тех пор, пока твои обстоятельства не поправятся. Мои доходы сейчас увеличились! Причем именно благодаря Андзе, представляешь?
– Что-то я потерялся во всех этих перипетиях, – хмыкнул Араго. – Ты только что говорила, что Андзя с сантима на су перебивается, а тут же благодаришь ее за то, что разбогатела… Она что, отдала тебе свое жалованье?
– Да она и сама за своими деньгами не пришла! Графиня Андзю недавно выгнала – и та исчезла, уж не знаю, что было тому причиной.
Араго, конечно, причину знал, однако счел за благо промолчать. Между тем Агнес продолжала трещать:
– К счастью, Андзя успела мне погадать.
– И заодно сообщила, что я разобью тебе сердце, – фыркнул Араго.
– Вот именно, – согласилась Агнес, хватая его за руку и подтягивая к своей груди.
– Насколько я понимаю, здесь пока еще все в целости и сохранности, – лениво улыбнулся Араго. – Я, конечно, не могу провести полноценное медицинское исследование, однако, по-моему, сердце стучит очень бойко, никакие его осколки мне в ладонь не вонзаются…
Агнес игриво изогнулась, чтобы его пальцам было удобнее «производить медицинские исследования», и снова заговорила:
– А еще она сказала, что ты меня скоро бросишь, потому что я не даю тебе того, чего ты хотел от меня получить, и тебе со мной скучно. Кроме того, я слишком глубоко залезла в твои карманы, а ты не настолько богат, чтобы постоянно сорить деньгами. Поэтому ты будешь только рад, когда я сама уйду от тебя и сниму с тебя такой груз. Это правда? Скажи, это правда?! – В голосе ее зазвенели слезы.
«Болтливая Сивилла, а не Андзя! – сердито подумал Араго. – Это ей карты подсказали или просто взыграла зависть невезучей уродины к хорошенькой барышне, которой посчастливилось с любовником? Знал бы – не стал бы ей помогать удрать, пусть бы графиня ей рыжие патлы повыдергала вместе с петушиным пером!»