[114] Ругожицкий – и начал было рассказывать о том, что случилось. Однако его французский оказался не больно-то хорош, поэтому Тибо то и дело нетерпеливо вмешивался и сам принимался описывать случившееся. Он очень гордился тем, что помог спасти Последнего пекаря!
А Фрази больше помалкивала: в самом деле, если бы не появился Тибо с подмогой, Державина убили бы эти ужасные поляки, и она ничем не смогла бы ему помочь! Поэтому пусть все восторгаются ее другом. Правда, Фрази удивлялась, почему ее матушка, которая очень хорошо говорила по-русски, уж куда лучше, чем дочка, не вступает в разговор с мсье Ругожицким, даже хотела ее об этом попросить, однако взглянула на дядю Филиппа и прикусила язык. Отчим всегда болезненно воспринимал уроки русского языка, а сейчас вообще еле сдерживал раздражение.
Почему?
Наконец лейтенант Ругожицкий дал команду ехать дальше.
– Мы отвезем раненого в наш госпиталь на Елисейских Полях, – сказал он. – Если захотите, сможете прийти проведать хоть завтра. Не знаю, в какой палатке бедняга окажется, но уж найдете его как-нибудь.
– Конечно, найдем! – горячо сказала Фрази.
Тибо кивнул, а мать с отчимом переглянулись и опустили глаза.
– А теперь надо спешить, – продолжал мсье Ругожицкий. – Чем скорей за него возьмутся врачи, тем лучше.
Фрази подошла к телеге, чтобы еще раз взглянуть на Державина. Лицо его было таким бледным, что ей стало не по себе, однако длинные ресницы чуть подрагивали. Он жив, он будет жив! Очень хотелось снова поцеловать его в щеку, но, конечно, на глазах у родителей это было невозможно. «А я все равно буду любить тебя всю жизнь! – упрямо пообещала себе и Державину Фрази. – И завтра же мы с Тибо обязательно сбегаем на Шамс Элизе! И я снова тебя увижу!»
Она, конечно, и представить не могла, что снова встретится с этим столь дорогим ей человеком только через много лет, что видит Тибо сегодня в последний раз, что жизнь ее семьи с завтрашнего дня неожиданно переменится – и эти перемены окажутся отнюдь не к лучшему! Впрочем, сказано ведь в Новом Завете: не думай о завтрашнем дне, завтра найдешь о чем тревожиться, – и Фрази вдруг встревожилась, увидев странное выражение, которое появилось на лицах родителей.
Тибо тоже посмотрел-посмотрел на мсье и мадам Бовуар, да и сказал Фрази, что догонит русских и узнает, где завтра искать Державина. Но девочке показалось, что ее друг решил уйти по другой причине. Побоялся, что взрослые начнут его ругать… Но за что?
– Ты когда вернешься? – спросила Фрази.
– Не знаю, – пожал плечами Тибо.
– Ночевать где будешь?
– В погребе, где еще?
– В погребе?! – так и ахнула Фрази. – Да ты что?! Там ведь лежали мертвые… убитые… Неужели тебе не страшно?!
– А чего тут страшного? Эх, знала бы ты, сколько я убитых видел за эти дни! – с какой-то горькой лихостью бросил Тибо. – Мертвых нечего бояться, они уже ничего плохого сделать не смогут. А вот живые… Живые на все способны!
– Жаль, что ты и наша дочь об этом не подумали раньше, – сухо проговорил мсье Бовуар, беря Фрази за руку. – Ну, идем. Все проголодались, пора готовить обед. Мы раздобыли хороших продуктов.
– Тибо, пойдем с нами! – вскричала Фрази. – Поешь, потом, может быть, вместе на Шамс Элизе сбегаем.
– Тибо может пойти с нами, а потом куда захочет, – кивнула мадам Бовуар. – Но тебя я сегодня больше никуда не отпущу. Теперь только с нами будешь ходить. Тебя совершенно нельзя оставлять одну, если ты в такие истории ввязываешься, что…
У мадам Бовуар перехватило горло; она умолкла.
– Мамочка, ты что?! – изумленно пролепетала Фрази. – Ты за что сердишься? За то, что мы с Тибо спасли мсье Дер-жа-вин?! Но ведь он тоже меня спас! Ты разве забыла?! Меня затоптали бы кони, а он…
– Тебя никто бы не затоптал, если бы ты не сунулась на обочину бульвара, – проворчал отчим.
– Меня толкнули! – возмутилась Фрази.
– Тебя бы никто не толкнул, если бы ты не сунулась на обочину бульвара! – раздраженно повторил мсье Бовуар. – И все, довольно стоять тут и болтать. Все устали и хотят есть. Ты идешь с нами, Тибо?
Ответа не последовало.
Фрази и ее родители огляделись и обнаружили, что Тибо, который, независимо сунув руки в карманы своих изорванных штанов, вернее, в одну из многочисленных прорех (мадам Бовуар прилежно эти штаны раньше латала, да рукоделья ее хватало ненадолго, а за последние дни там вообще дыра сделалась на дыре!), уже довольно далеко ушел по улице Сент-Антуан. Его окликнули – он не обернулся.
– Он обиделся, – всхлипнула Фрази, умолчав о том, что она тоже обиделась.
Что плохого они с Тибо сделали?! Ну что?! Родителей словно подменили… Неужели матушка забыла, что она и сама русская?! Молчит и молчит, а отчим еле сдерживает злость…
– Ничего страшного, проголодается – вернется! – буркнул мсье Бовуар, а потом взял Фрази за одну руку, Жюстина схватила за другую – и ее потащили к дому.
– Да что случилось?! – вскричала девочка. – Что случилось-то?! Почему вы сердитесь?!
Родители молчали до самого дома, не обращая внимания на ее слезы, а когда Жюстина, наскоро поцеловав дочь, унесла покупки на кухню, отчим осторожно привлек к себе Фрази и сказал:
– На тебя никто не сердится, милая. Мы очень напуганы, вот в чем дело. Сегодня на рынке мы слышали, будто в городе остались переодетые солдаты императора, которые не смирились с поражением и не намерены прощать врагам их победу. Они начинают вести тайную войну против тех, кто захватил Францию. Будут следить за теми, кто окажет гостеприимство оккупантам, и жестоко карать этих людей. Особенно ненавидят эти новоявленные партизаны русских… Говорят, за ночь уже пострадали несколько солдат и офицеров. Ты сама видела, Фрази, – это не преувеличение, а страшная правда. Но еще страшнее то, что, по слухам, с этими русскими были убиты несколько французов, которые дружески принимали их в своих домах. Не стоило тебе этого рассказывать, конечно, однако так уж вышло, что вы с Тибо и сами рисковали, и нас подвергли опасности. Если эти мстители узнают о том, что случилось, что вы спасли этого русского, они никого не помилуют. Никого из нашей семьи, понимаешь?
Фрази растерянно хлопнула глазами:
– Но ведь в тупике Старого Колодца никто не живет, кроме нас! Никто ничего не видел и не мог видеть.
– Разве ты не заметила людей, которые с любопытством таращились на нас, пока мы стояли около телеги и разговаривали с русскими? – встревоженно спросил мсье Филипп. – Что, если среди них оказался кто-то из заговорщиков или тех, кто охотно донесет на нас? Пожалуйста, Фрази… ты должна понять, что это очень серьезно. Не выходи сегодня из дома. Больше не заставляй нас так волноваться. Помни, что у твоей матери больное сердце.
Этими словами можно было убедить Фрази согласиться на что угодно! Она сорвалась с места, бросилась к матери, которая варила суп, обняла ее, попросила прощения, получила его вместе с поцелуями – и до конца дня являла собой образец послушания и смирения. Правда, при этом она очень надеялась, что Тибо все-таки заглянет к ней и расскажет, как здоровье Державина. Обедом его не заманишь: он всегда мог что-нибудь стащить из лавки булочника или колбасника. Однако Тибо так и не появился, хоть Фрази то и дело выглядывала во двор, пока отчим не приказал ей держаться от окон подальше.
Спать ее отправили рано, причем матушка особенно тщательно затворила ставни, а мсье Бовуар укрепил их металлическим прутом.
Фрази послушно легла в постель, однако долго ворочалась, не могла уснуть. Вдобавок взрослые внизу о чем-то спорили, а потом что-то шумно переносили с места на место. Фрази не выдержала, прокралась на лестницу и начала подсматривать и подслушивать. Вскоре стало понятно, что все окна и двери нижнего этажа забаррикадированы стульями и креслами, а отчим решил провести ночь в салоне на диванчике, причем рядом положил свое старое охотничье ружье.
Жюстина отправилась ночевать в спальню дочери, и Фрази едва не была застигнута на лестнице, но все-таки вихрем взлетела по ступенькам и успела шмыгнуть в кровать до того, как матушка открыла дверь. Фрази так старательно делала вид, будто спит, что и в самом деле очень скоро уснула.
В эту ночь приснился Фрази какой-то человек – голубоглазый, бледный, с очень странной черной лентой, охватившей лоб. Смотрел он на Фрази так печально, что ей тоже стало грустно и тревожно.
– Ничего, – сказал этот человек. – Ничего, моя деточка, доченька родная! Жизни без горя не бывает. Печаль тяжка, но она минует. А счастье свое ты найдешь, слово сдержишь, все у тебя сладится… Не плачь, маленькая. Хотел бы я твои слезы утереть, да не в силах. Не плачь…
Он исчез, а Фрази почувствовала, что Жюстина будит ее и испуганно спрашивает:
– Что случилось? Почему ты плачешь? Сон страшный? Успокойся, все будет хорошо!
Фрази утерла мокрые щеки: она и в самом деле плакала во сне! – прижалась к матери и снова уснула, отчаянно надеясь, что снова увидит того же самого человека. Это был ее отец, она знала, ее настоящий отец, он называл ее доченькой, конечно, это был он! Фрази отчетливо слышала его голос, но не могла понять, почему он говорил по-русски? Не найдя его на тропах сновидений, она решила поутру обязательно спросить у матери, что все это могло значить, но утром ей стало не до того, потому что на садовой дорожке был найден исколотый ножом труп Тибо, и по кровавому следу стало понятно, что убили около серого особняка, а потом тело перекинули через ограду сада, принадлежащего мсье Бовуару. Гораздо позже Фрази узнала, что ночью отчим слышал чьи-то осторожные шаги в саду, кто-то вроде бы даже подбирался к окнам, поднимался на крыльцо, однако то ли не рискнул ломиться, то ли спугнуло незнакомца что-то.
Поутру, заперев рыдающих Жюстину и Фрази в доме и оставив им ружье, Филипп Бовуар сходил за полицией, однако ни слова не сказал о том, что произошло здесь вчера и во что были замешаны несчастный убитый мальчишка и Фрази. К жене и падчерице он полицейского не подпустил: твердо стоял на том, что мальчика этого никогда раньше не видел и не может понять, отчего труп был подброшен к его, Филиппа Бовуара, дому.