Так или иначе, он в ловушке!
По многословию изложения размышлений нашего героя может показаться, что он несколько минут стоял столбом, пытаясь понять, что произошло, однако на самом деле мысли промелькнули мгновенно, а на смену им пришел неизбежный вопрос: как выбраться из погреба? Араго помнил, что восемнадцать лет назад вышиб эту дверь, однако донесшийся до него тяжелый стук подсказал, что в дверь погреба мало того что замкнули, но еще и заложили засовом снаружи!
Но здесь была еще одна дверь. Правда, она вела в дом, но главное – любым путем выбраться из погреба. У него есть пистолет, он вооружен, а значит, или прорвется, или погибнет в бою.
Глаза уже привыкли к мраку, царившему здесь, и Араго смог разглядеть на фоне серых каменных стен потемневший от времени прямоугольник. Вот она, та самая дверь! Восемнадцать лет назад за ней стоял Каньский со своим сообщником…
Поставили поляки охрану у этой двери? Или Араго успеет выскочить?
В следующий миг стало ясно, что не успеет: из-за двери донеслись быстрые шаги и голос:
– Немедленно известите ее сиятельство! Ведь именно ей пришла мысль, как заманить в ловушку этого проныру. Эх, Польша не погибла бы, если бы в ней нашлось несколько государственных умов, как у нашей графини! Конечно, она первой должна увидеть добычу.
– Да как же мы известим ее сиятельство? – отозвался другой голос. – Они с паном Юлиушем уехали в Отель Лямбер. Пан Юлиуш хотел что-то обсудить с князем Чарторыйским.
– Что и говорить, пан Каньский – настоящий патриот! – подхватил третий голос. – Будь у меня такая красавица-жена, как ее сиятельство, такая la femme comme il faut[131], я бы не с докладом куда-то поехал, а с ней… – Раздалось недвусмысленное хихиканье.
– Заткнись! – свирепо скомандовал первый голос. – И благодари Бога, что этого не слышит сам граф. Он за свою супругу горло перережет!
– Значит, в следующий раз мы увидим того французика с перерезанным горлом? – глумливо спросил третий собеседник. – Как его там… Ролло? А может быть, и саму графиню пан Каньский не помилует?
– Граф не так глуп, как ты, – уничтожающе ответил первый. – Он прекрасно понимает, что ее сиятельство ради нашего дела на все готова. Но довольно болтать. Оставайся на страже, я сам за ними поеду, мигом сюда доставлю!
Что?!
Каньский и Стефания – муж и жена? Каньский – граф?
Неизвестно, которое из этих двух известий поразило Араго больше, хотя ничего слишком уж особенно удивительного в них не было. Еще в письме, адресованном Поццо ди Борго, Лукавый Взор предупреждала, что Стефания только называет себя графиней Заславской, а на самом деле у нее какая-то иная фамилия. Если Каньский и в самом деле остался в живых, он мог получить графский титул от Чарторыйского, который, приобретя реальную власть в Польше благодаря старинной дружбе с императором Александром, стал щедр на награды бывших наполеоновских верных слуг.
– Вот тебе и пожегнанье отчизны, – пробормотал Араго.
Итак, судьба вновь сдала карты Каньскому, причем за тем же карточным столом, что и прежде, а именно – в погребе серого особняка в тупике Старого Колодца! Как выбраться отсюда? Как не дать врагу, который появится здесь если не с минуты на минуту, то в самом скором времени, восторжествовать над собой?
Окно!
Вернее, окошко. Он отлично помнил, каким оно было узким: даже худенькая малышка Фрази не без усилий протискивалась в него, а ни Державину это не удалось бы раньше, ни Араго не удалось бы теперь, каким, несмотря на годы, юношески-стройным он ни остался. Ничего унизительней нельзя представить, кроме неудачной попытки протиснуться туда. Полезть – и застрять!
И все же он не мог удержаться от того, чтобы не метнуться к окну, не прильнуть лицом к двум тяжелым металлическим прутьям, вставленным крест-накрест и превратившим узкий лаз в неодолимый.
– Откуда они взялись, эти чертовы прутья?! Раньше их не было! – в безнадежном отчаянии глухо пробормотал Араго – и услышал ответ:
– Как откуда взялись? Их вставили, чтобы никто не мог сюда пробраться.
Тихий женский голос, в котором было что-то изумительно знакомое, чудилось, прилетел вместе с дуновением свежего воздуха из сада, а затем Араго услышал слова, произнесенные по-русски, но в то же время словно бы не по-русски, и донесшиеся, чудилось, из далекого прошлого:
– Дер-жа-вин, это ты? Ты меня спас! А теперь я спасу тебя!
Будем знакомы, Жан-Пьер Араго!Витебск, 1814 год
– С июня до декабря 1812 года мы не слыхали ни звону колокольного, ни клика петушиного. В колокола звонить французы запретили, а петухов вместе с курами всех сожрали. Кресты кладбищенские в ноябре пожгли. Когда отступали супостаты, раненых с собой не взяли, а костер рядом с ними сложили греться: которые кресты порубили на дрова, которые так навалили. Наши собрались, подступили, думали хоть какие-то кресты спасти, так французы раненые по нам стрелять начали. Боялись, что мы их в костер бросим! С ума сошли, ей-богу, мы ж не басурманы какие! А на кладбище потом мы новые кресты поставили, если помнил кто, где его покойнички лежали, а коли не помнили или вспоминать было некому, те холмики заросли травой. Уж не взыщи… Слышишь меня, Иван Яковлевич?
Державин стоял перед Крестовоздвиженским собором, покрытым свежими заплатками, и стискивал зубы до боли, чтобы удержать слезы, подступающие к глазам.
– Слышу, Петр Федорович.
– Может, один хочешь побыть? – деликатно кашлянув, спросил тот. – Я тебя на паперти подожду, хочешь?
Державин кивнул, глядя на то, что раньше было кладбищем. Сосед, небогатый купец Петр Федорович Романчук, который с трудом узнал бывшего Ваньку Державина в статном гусаре и называл его теперь только по имени-отчеству, отошел, и «статный гусар» совсем по-мальчишески дал волю слезам. Кое-какие могилы были худо-бедно обихожены, особенно те, на которых оставались каменные надгробья; на некоторых стояли относительно новые, но уже посеревшие от дождей и снегов, прошедших за минувшие два года, кресты, а вокруг этих могилок все поросло травой, которая сейчас, в конце июня, уже здорово вытянулась. И все-таки Державин довольно скоро отыскал то место, где были похоронены Державины и Константиновы, его деды и прадеды: по каменным надгробиям отыскал. Но, конечно, крест, который они с покойным отцом успели поставить на могилу матушки, пропал, да и вообще никаких следов свеженасыпанного холмика не осталось: земля осела, расползлась, Державин только приблизительно смог вспомнить это место. Оградки не было и в помине: невесть кто ее утащил, на что употребил, но Державин знал, что искать и выяснять не будет. Закажет новую. Так же лишь приблизительно он мог вспомнить, где находилась могила Дмитрия Видова. Это блуждание по кладбищу до такой степени напомнило ему, что он до сих пор не знает, где близ Бородина, в которой из братских могил, погребен отец, что глаза снова повлажнели.
Наконец Державин выбрался с этого поля смерти и, подставляя лицо ветру в надежде, что тот высушит следы слез, пошел к церкви, где его ждал Романчук. Тот сразу пригласил его к себе, однако Державин решил заночевать дома. Да, дом Державиных остался целым, однако стекла были выбиты и дверь висела на одной петле. Державина это не смущало, однако сосед смущенно покачал головой:
– Там пленные французы жили. Сейчас ходить туда не надобно: грязища, запустение… Растащили белье да платье на перевязки, переплеты книг на лубки. Все в ход шло для раненых. Кабы знал, что ты нагрянешь, Иван Яковлевич, я бы девку послал убрать да помыть. Так что ночевать приходи ко мне, а завтра уж вернешься в родные пенаты.
Державин пожал плечами, не зная, на что решиться, и спросил:
– А куда же эти пленные подевались да раненые? Поубивали их, что ли?
– Да зачем же? – удивился Петр Федорович. – Разобрали по домам, подлечили, кого можно было подлечить. Кого в крестьянские хозяйства, кого к благородным: в гувернеры. По два рубля, а то и по рублю за штуку покупали. До войны, говорят, до тысячи рублей платили за гувернера французского, а нынче и два рубля считается дорого. Ишь, сколько развелось лишнего француза-то! Впрочем, хочу тебе сказать, за иных было платить – только деньги зря выбрасывать. Вон один знакомец мой из Минска взял себе гувернера… ну, не себе, конечно, а сынишке своему, так это ж не воспитатель был, а какой-то обезьян из зверинца! Ест руками, ножа-вилки не ведает, режет мясо штык-тесаком, вытирает сальные пальцы о штаны… Знакомец мой сам горазд по-французски говорить, так он в ужас приходил от речи да манер того гувернера. Конечно, прогнал его вон. Сказать по правде, из наших-то, ну, кто здесь был пленный, особо выбрать было некого, все отребье какое-то или из крестьян простаки, вот в хозяйстве они пригодились, а научить чему-то – это никак невозможно! Один только был среди них человек приятный, разве что угрюмый да молчун, но красивый, на тебя, Иван Яковлевич, статью да повадкой похож… звали его почти так же, как тебя, только на французский манер: Жан-Пьер. Да ты что так глянул-то?! – едва не испугался Романчук, заметив, как изменилось лицо Державина.
– А фамилия его как, этого Жан-Пьера? – быстро спросил он, не обратив внимания на слова Романчука.
– Араго. А что?
– Да так. Удивился просто, – неуклюже пробормотал Державин, с трудом переводя дыхание. – Вы говорите, он и похож на меня был, и тезка почти… думал, может, и фамилия похожа: какой-нибудь там Дер-жандр-ин.
– Кто-кто?! – засмеялся Романчук, и Державин невольно улыбнулся в ответ:
– Это меня во Франции один мальчишка так называл. Хороший, храбрый мальчишка… жаль, погиб!
– Да и наш этот Жан-Пьер, который Араго, тоже погиб, – со вздохом перекрестился Романчук. – Утонул! Один он оставался тут, его сотоварищей уже всех разобрали. Ну, он, видать, скучал, все записки какие-то писал. Помнишь, до войны у меня лавка была писчебумажная, так в подвале немного бумаги сохранилось, что в госпиталь не забрали. Даже пучок перьев завалялся. И чернила были. К