Словно и не было той внезапно воскресшей дружбы… Впрочем, он смог скрыть обиду за удивлением:
– Вы знаете, где я живу?
– Борде-ель![137] Как не знать! – лукаво ухмыльнулся Базиль, но тут же перехватил косой взгляд Фрази и сделал вид, что возится с упряжью.
– Как-то раз Базиль приметил, как вы входите в кофейню мадам Леру, – сухо объяснила Фрази. – Ну и разговорился с гарсоном. Итак, пойдемте. А ты будь осторожен, Базиль.
– Мне бы хорошенького клопа[138] для храбрости! Или хотя бы серебра на табачок для трубки! – проворчал мальчишка.
Араго сунул руку в карман, однако Базиль уставился на него презрительно:
– Шуток не понимаете, что ли? С друзей денег не беру!
Через пару минут колеса телеги загрохотали по булыжникам фобур Монмартр, предместья Монмартра.
Фрази провела Араго через уличную дверь – она находилась через одну от той, куда обычно входили сотрудники «Бульвардье». Лестница была слабо освещена наполовину прикрученными, чуть слышно шипящими газовыми рожками. Поднялись в третий этаж, прошли по длинному коридору; Фрази отперла дверь, зажгла такую же аргандовую лампу, какими освещались квартира Араго и редакция «Бульвардье».
Араго мельком заметил скромную обстановку: громоздкий, неуклюжий платяной шкаф, комод, туалетный столик с большим зеркалом, альков за расписной шелковой ширмой, узкая дверь в другую комнату – должно быть, в гардеробную. В эту минуту Фрази сняла шляпу и встряхнула головой, чтобы расправить скрученные на затылке волосы.
До Араго донесся легкий цветочный аромат, который он, большой знаток женских духов, почему-то не смог вспомнить, напряженно всматриваясь в лицо Фрази, стоявшей рядом с лампой.
Годы прошли, и хорошенькая девочка превратилась в красивую женщину. Темно-голубые глаза, в которых когда-то блестели слезы и нежность, сейчас смотрели настороженно.
– Так вот вы где живете… – пробормотал Араго, смущенный этим взглядом, и вдруг его осенило: – Бог мой, теперь я понял, куда подевалась Андзя, как ей удалось сбежать от Ролло и Тибурция! Она перебежала через проход между двумя домами и скрылась у те… то есть у вас?!
Фрази глянула вприщур, потом опустила глаза, и лицо ее приняло высокомерное, отчужденное выражение, которое ранило Араго гораздо сильней, чем можно было ожидать.
Почему? Почему ее задел этот вопрос? Вообще почему она держится как чужая, равнодушная, случайная знакомая?
А чего он ожидал? Того, что она хранила память о нем, ту детскую влюбленность хранила все эти годы? Наверное, да, ожидал: ведь Дмитрий Видов обещал, что Фрази будет любить его всегда!
Ну что за глупости!
Или нет?
– Тво… вашего отца зовут Дмитрий Видов? – резко спросил он, и Фрази чуть улыбнулась, не поднимая глаз:
– Да. Откуда вы знаете? Неужели все-таки граф Карл Осипович рассказал?! А ведь обещал мне молчать!
– Граф Карл Осипович? Поццо ди Борго?! – изумленно воскликнул Араго. – Так вы с ним знакомы?!
Фрази кивнула.
– Каким образом?
– Вам что-нибудь говорит фамилия Вестинже?
– Вестинже? Вы говорите о Жаке Вестинже?! – вскинул брови Араго. – Вы имеете в виду консьержа, который некогда служил в посольстве Российской империи?
– Да, я имею в виду того самого консьержа, который работал на русских и был казнен в мае 1812 года вместе с Мишелем Мишелем, – кивнула Фрази. – Это мой дед.
Араго так и ахнул…
– Моя бабушка была русской, – продолжала Фрази. – Ее отец и мать приехали в Париж еще с Иваном Симолиным[139], а когда он, во время проклятой Великой революции, вынужден был покинуть Париж, а потом и Францию, спасаясь от обезумевшего простонародья, мои прадед и прабабка остались охранять имущество русской миссии. Потом они служили при российских послах Спренгпортене, Колычеве, Моркове, Убри… Меня назвали в честь их дочери и моей бабушки Евфросинией. Она в свое время вышла за Жака Вестинже, а моя мама, Жюстина Вестинже, полюбила секретаря посольства Дмитрия Видова, который служил при Убри. Но пожениться они не успели – Видов скоропостижно скончался где-то в России. Филипп Бовуар, мой отчим, был страстно влюблен в маму. Они поженились, дядя Филипп удочерил меня, но бабушка открыла мне, что он не мой родной отец. Больше она не успела рассказать – умерла. Имя отца я узнала гораздо позднее – от моего отчима, накануне его смерти. А сам Дмитрий Видов вновь приснился мне, уже когда я переехала в Париж. Назвал меня доченькой и сказал, что…
– Что? – взволнованным эхом отозвался Араго.
– Вы не поверите, конечно, – исподлобья взглянула Фрази. – Но я правду говорю. Он мне сказал, что нужно окно в погребе переделать, чтобы я однажды могла спасти… Ивана Державина. В тот же день я пошла к серому особняку и увидела там рабочих, которые ломали стену. Ну, остальное вы знаете.
Араго страстно хотел признаться, что и в его сны заглядывал Дмитрий Видов, хотел поведать Фрази о той могиле на витебском кладбище, но не решился. Поверит ли она? Притом в голове его вертелось последнее воспоминание: обещание Видова, что Фрази будет любить его всю жизнь. Как о таком расскажешь? Ведь ясно же, что это предсказание не сбылось!
– Вы сказали, Дмитрий Видов приснился вам вновь? Значит, это уже случалось раньше? – осторожно спросил он.
– Да, – кивнула Фрази. – Несколько раз. Впервые это произошло перед тем, как погиб Тибо, потом однажды в Нанси, и еще раз мне показалось, будто я слышала его голос… он дал мне один совет… это было незадолго до того, как я вышла за Шарля Рёгара.
Араго вскинул голову так резко, словно его ударили в подбородок. Это странное состояние, в которое он впал на несколько мгновений, должно было бы многое открыть ему о природе тех чувств, которые вызывала в нем эта молодая женщина, однако ему в жизни еще не приходилось ревновать, вот так уж складывалось. Иногда взыгрывало оскорбленное самолюбие, как в случае со Стефанией, а ревности он не ведал, поэтому несколько мгновений обуздывал приступ незнакомой прежде ярости, прежде чем смог выдавить:
– Значит, вы замужем?!
– Нет, теперь уже нет: Шарль скончался примерно три года назад. Только после этого я и смогла уехать из Нанси.
– Мои соболезнования, – пробормотал Араго, совершенно растерянный, с трудом удерживаясь, чтобы не спросить: «Ты любила его? Ты была с ним счастлива?»
Не решился. Стало страшно: а вдруг она скажет «да»?!
– Благодарю вас, – чуть кивнула Фрази. – Шарль был очень хорошим человеком, я ему многим обязана! Между прочим, это он придумал мой псевдоним.
– Ваш псевдоним? Лукавый Взор? – Ага, значит, он все-таки верно угадал, это Фрази, Фрази! – Регар Наркуа[140]… ну да, понятно, почему Регар, это ваша фамилия по мужу, «Регар» значит «взор», но «наркуа» – лукавый?.. Почему?
– Мое имя по-гречески означает «радостно мыслящая», – пояснила Фрази. – Так звали одну из трех харит[141]. У моего мужа была литографическая копия картины Лиотара[142] «Три грации». Он говорил, что у Евфросины – Эфрази – улыбка не столько радостная, сколько лукавая, игривая, с хитринкой… как у меня.
Этот Шарль Рёгар знал, как она улыбается, как плачет, как радуется, как сердится… он знал о ней все! Араго не знает о ней ничего, кроме того, как она плакала восемнадцать лет назад.
И как пообещала любить его всю жизнь…
Ну мало ли кто кому что обещает!
– В самом деле, ваши корреспонденции и впрямь брызжут лукавством, – растянул губы Араго, изо всех сил надеясь, что она примет это за улыбку, – не считая тех, которые посвящены полякам. Эти, скорее, сочатся ненавистью! Почему?
Фрази помолчала, смотрела напряженно; потом тихо ответила:
– Они враги России. Я никогда не забывала, что я почти русская. Кроме того, один поляк убил мою матушку.
– Что?! Один из обитателей серого особняка?! – с ужасом воскликнул Араго.
– Нет, это случилось много лет назад в Нанси, – покачала головой Фрази. – Но прошу вас, мне не хочется об этом говорить.
– Да, хорошо, я понимаю, понимаю, извините меня… – забормотал Араго. – Но скажите, как вы смогли так близко подобраться к польским заговорщикам? Как узнали о той опасности, которая грозила Поццо ди Борго?.. А впрочем, глупый вопрос! Вам помогала Андзя?
Ноздри Фрази раздулись, словно в гневе, а потом она презрительно усмехнулась:
– Конечно, мшье, мне помогала Анджя, беж нее я бы ни жа что не шправилашь! Школь быштро вы догадалишь, мшье! Это прошто ижумительно!
Жених и невестаНанси, 1814–1815
Если бы Фрази не была так занята звуками русской речи, самой прекрасной для нее и самой благозвучной, и расслышала приветливые слова мсье Рёгара: «Голубушка моя, как будет рад увидеть тебя Шарль!», она бы расплакалась.
Шарль Рёгар! Противнейший из всех мальчишек в Нанси, а может быть, и в мире! Он был на восемь лет старше Фрази и вел себя с ней безобразно. Фрази казалось, что Шарль состоит только из кулаков, которыми он норовил ее ткнуть, из пальцев, которыми он норовил ее ущипнуть, из ума, который измышлял разные оскорбления для робкой девчонки, из тонких губ, которые эти оскорбления извергали. При Шарле она становилась неуклюжей, при нем глупела, при нем заливалась слезами бессильной злобы, при нем язык присыхал к гортани. Фрази не знала, за что этот мальчишка так ее ненавидит. А взрослых это страшно забавляло! Амели (так звали мадам Рёгар) и Жюстина обменивались легкими понимающими улыбками, Франсуа Рёгар и Филипп Бовуар исподтишка переглядывались и, чувствовалось, едва сдерживали смех, хотя, конечно, родители старательно внушали Шарлю, что с девочкой надо быть вежливым и любезным, а Фрази уговаривали потерпеть и относиться снисходительно к Рёгару-сыну.