– Я понимаю, что вы сейчас у ангелов, но я всегда называю кошку кошкой: пора отсюда ноги уносить! – выпалил Базиль. – Сюда скачет пятеро всадников, все красно-белыми шарфами обмотаны и в шапках своих квадратных. Сами понимаете, кто это такие. Впереди этот ужасающий Тибурций. И еще среди них был один шофар[196] в зеленом сюртуке и в цилиндре. Наверняка это Ролло. Быстро же он до своих добрался! Жаль, мы не заткнули рот этой поганке Агнес.
– Ничего не понимаю! – воскликнул Араго. – Какова во всем этом роль этого Ролло?
– А вот об этом мы тебе по пути расскажем, – лукаво усмехнулась Фрази, да так и ахнула, уставившись на Базиля: – Если Ролло так быстро позвал на помощь, значит, мы взяли не его лошадь. Мы украли чужую…
– Нашла время прыгать с петуха на осла! – возмущенно вскричал Базиль. – Я извинюсь перед хозяином, как только мы отсюда выберемся. Если выберемся, конечно. Давайте по седлам – и ходу прочь, нам со всеми не справиться! Разбирайте пистолеты, я их у мертвых взял. Но перезарядить нечем: только те пули, что в стволах. Да и тот, который мы у Ролло отняли в Париже, тоже без приклада. Как и твоя игрушечка.
Араго с сожалением сунул разряженный «дерринджер» за пояс и, взяв у Базиля пистолеты, убрал их в свои ольстры.
Фрази нахмурилась:
– Один дай мне.
Араго в нерешительности помедлил, но Базиль так и закатился смехом:
– Не сомневайся: она стреляет раз в десять лучше меня, а может быть, и тебя!
Араго покаянно кивнул, вспомнив, как метко Фрази из «пистолета для муфты» прострелила голову Каньского. Поцеловал ей руку и подсадил в седло, вложив в ольстру Юсара пистолет. Конечно, он не сомневался, что, подобно герою своего любимого Пушкина, и сам в тридцати шагах в карту промаху не даст, даже из незнакомых пистолетов, однако в Каньского-то не попал, и пусть в этом виновато было коварство Агнес, это прежде всего урок ему, Араго: нельзя недооценивать самых неожиданных умений, которыми могут обладать женщины!
Вскочил на Тоннера и махнул в сторону, противоположную той, откуда приближался нарастающий топот польской кавалькады:
– Вперед, нас ждет Париж! В тупик Старого Колодца, в серый особняк!
Из головы не шло самодовольное признание Каньского: «Все списки отрядов и мест расположения лагерей, настоящие коды и указатели на телеграфные линии, имена наших соратников на станциях – все это хранится в надежном сейфе. О, это и в самом деле крепкий ящик! Ключ от него есть только у меня!» И еще одна фраза вспомнилась: «Графиня так же надежна, как самый лучший кофр-фор!»
Не значит ли это, что именно Стефания знает, где спрятаны эти столь важные документы? Если большинство поляков, охраняющих серый особняк, сейчас примчались в Монморанси, появился шанс проникнуть туда и побеседовать с графиней Каньской без ее воинственной охраны.
– Зачем нам в тупик Старого Колодца? – удивилась Фрази, подбирая поводья Юсара, и Араго усмехнулся в ответ:
– А вот об этом я тебе по пути расскажу!
Конечно, во время бешеной скачки, которую они развили, поговорить о чем-то было невозможно, но, пересекая парижскую заставу, Араго сделал знак своим спутникам остановиться, чтобы дать передохнуть лошадям. Сначала он рассказал, чем похвастался Каньский (на счастье, это было его последнее хвастовство!), а потом объяснил свой замысел: проникнуть в дом через погреб и, застав графиню врасплох, отнять у нее заветные бумаги.
Однако восторга его слова не вызвали. Базиль буркнул:
– Тебя послушать, так это все равно что палец в нос засунуть! Это окошко, которое вы с Фрази вчера порушили, поляки уже заколотили здоровущими досками! Я нынче утром туда нарочно сбегал, к серому особняку, поглядел. А начнем опять ломать – шум поднимем… Наверняка графиня в доме не одна осталась. Неизвестно, какие у нее там портфлянки[197] и сколько их.
– Обычно в особняке жили Людвиг, Богуш, Яцек и Тибурций, – сказала Фрази. – Людвиг и Богуш вместе с Каньским остались лежать около мельницы в Монморанси. Тибурция ты видел скачущим туда. Яцек очень худой и долговязый, поэтому, когда сидит верхом, над всеми возвышается. Ты такого заметил?
– Вроде нет, – покачал головой Базиль.
– Скорее всего, его оставили в особняке, – сказала Фрази. – Для охраны.
– С одним Яцеком мы как-нибудь управимся! – воскликнул Араго.
– Откуда ты знаешь, что они еще кого-то не позвали туда в помощь этому Яцеку? – возразил Базиль. – Ну что ты смотришь на меня, как корова на дилижанс? Разве я не дело говорю?! У нас всего три пистолета. И всего три выстрела. Надо еще подумать хорошенько…
– Нет времени думать, – огрызнулся Араго. – Наверняка поляки и Каньского, и тех двоих убитых нашли очень быстро и вот-вот доставят в город. Они здесь могут быть с минуты на минуту!
– Едва ли, – покачала головой Фрази. – Они ведь не повезут своих мертвецов, просто перекинув их через седла. Я уже не говорю о том, что на первой же заставе их остановят, – они просто не позволят себе такой непочтительности по отношению к своему предводителю. Сначала будут искать телегу и, наверное, сено, чтобы трупы прикрыть. Это займет какое-то время, думаю, немаленькое…
– А если мертвых вообще не повезут в Париж? – нахмурился Араго. – Ведь в Монморанси находится польское кладбище! Зачем им везти Каньского и двух других в особняк? Это же не их родной дом, из которого положено гробы выносить! Думаю, полякам проще оставить тела в тамошней церкви, сговорившись со священником и гробовщиком, который тоже наверняка найдется в Монморанси, а потом известить графиню. Возможно, они уже отправили курьера или даже нескольких курьеров в Париж с этим печальным известием, и те будут в сером особняке совсем скоро. Потом Стефания сразу ринется в Монморанси…
– Сразу не получится, – перебила его Фрази. – Верхом она не поедет: смертельно боится лошадей. У нее начинаются горловые спазмы от одного их запаха! Якобы в детстве ее чуть не затоптал табун, которым владел ее отец, и с тех пор она и боится лошадей. Именно поэтому конюшня при особняке стоит пустая, а своих скакунов поляки держат неподалеку, в конюшне на улице Турнель. Им понадобится время, чтобы найти фиакр для графини, чтобы собраться…
– Ну так значит, особняк опустеет. Мы туда проберемся и найдем бамаги! – оживленно воскликнул Базиль.
– Не верится, что графиня бросит их без охраны, – покачал головой Араго.
– А как же безумное горе? – несколько театрально возопил Базиль. – Как же разбитое сердце?! Как же обморок, рыдания и все, что обычно проделывает всякая приличная мёф?[198] А вдруг она в расстройстве чувств забудет прихватить с собой эти бамаги?
– Графиня Стефания выглядит как хрупкая фарфоровая статуэтка, а на самом деле выкована из самого крепкого железа, может быть, даже высечена из камня, – покачала головой Фрази. – Обморока от нее не дождетесь, разве что она сама его разыграет.
– Самое плохое, что мы знать не знаем, где бамаги искать, – мрачно буркнул Базиль. – Какие там тайники могут быть устроены?.. И что там говорил этот польский дедер?[199] Вроде бы ключ от «крепкого ящика» есть только у него? То есть на его трупе ключ остался, что ли?
Араго снова перебрал в памяти каждое слово Каньского. Да, тот уверял, будто ключ от кофр-фора есть только у него, но что тогда значат эти слова: «Графиня так же надежна, как самый лучший кофр-фор!» То есть Стефания знает, где находится тайник и где спрятан ключ? Может быть, но что, если Каньский таким образом дал понять, что графиня хранит документы в настолько секретном месте, что доступ к нему имеет только ее муж?
«Ну не между ног же она эти „бамаги“ прячет!» – зло, цинично подумал Араго… и в это же самое мгновение его словно ударила догадка! Вспомнилась болтовня Агнес, что графиня велела пришить глубокие внутренние карманы к любимой муаровой юбке. Араго подумал тогда о великой картежнице, тетушке Жан-Пьера, Лавинии, которая прятала в таких карманах запасные козыри. Ему и в голову ничего другого не пришло, потому что очередная заметка Лукавого Взора была посвящена карточным притонам, и он даже с усмешкой подумал, что Стефания наверняка тоже занялась шулерством. Но сейчас смысл слов Каньского сделался ему предельно ясен.
«Бамаги» в этих потайных карманах!
Они были пришиты к любимой юбке графини незадолго перед приездом Каньского. Именно тогда, надо думать, в них и вложили секретные документы. Само собой, после приезда в Париж только Каньский имел право заглянуть в этот «кофр-фор», подняв юбку жены.
Если бы заставить Стефанию вывернуть эти карманы… Но как? Каким способом? Наставив на нее пистолет?..
Хотя отыскать такой способ, с внезапной ясностью осознал Араго, – это еще не столь неразрешимая задача. Есть и потрудней! А именно: в присутствии Фрази признаться, что ему известно о существовании этих карманов под юбкой прекрасной графини!
От кого? Он мог узнать об этом только от Агнес, и Фрази это прекрасно известно. Ну а сообщить ему об этом Агнес могла только в постели…
Араго бросило в жар, стоило только представить, что произойдет, если он сейчас выскажет свою догадку! Фрази мигом догадается, что предшествовало откровенности Агнес. Базиль, который востер не по годам, тоже все поймет. Да разве можно Араго так унизиться в их глазах, а главное, унизить и оскорбить Фрази, напомнив ей о тех своих грехах, которые она так великодушно отпустила, признавшись ему в своей неизбывной любви? Заговори Араго об этих злосчастных карманах, Фрази сразу вспомнит ехидство Поццо ди Борго: «Nomen illis legio!» Что сделает с ее сердцем это воспоминание? А ведь Араго осмеливался ревновать ее к совершенно мифическому «паршивцу Габриэлю»!
Что делать? Сказать ничего нельзя. Но и не сказать нельзя, время летит! «Боже, помоги!» – взмолился Араго так страстно, как, может быть, никогда ни о чем не молил, даже о спасении собственной жизни… хотя об этом он совершенно точно никогда и никого, даже Бога, не молил.