И вдруг…
– Я знаю! – радостно воскликнула Фрази. – Однажды видела, как Агнес пришивала к юбке графини глубокие внутренние карманы. Я не могла сообразить, зачем ей это вдруг понадобилось, но решила, что там будут храниться драгоценности. А теперь поняла, для чего они предназначались. Все эти документы графиня всегда носит на себе!
– Шуэт![200] – выдохнул ошеломленный Базиль. – Вот уж воистину крепкий ящик!
– Ну и ну! – выдавил Араго, силясь казаться таким же ошеломленным, а сам в это время думал лишь о том, что добрая судьба, которая – как женщина! – всегда относилась к нему настолько благосклонно, что он мог считать себя одним из ее любимцев, снова пришла на помощь и сберегла его репутацию в глазах Фрази.
Араго был в эту минуту счастлив, как нашкодивший школяр, чьи довольно опасные шалости остались неведомы учителю. На радостях он даже забыл, что у него еще нет никакого плана, как добраться до этих пресловутых карманов. Но верил, что и тут удача ему не изменит, он что-нибудь придумает…
– Я придумала! – воскликнула вдруг Фрази. – Я знаю, что мы должны сделать! Только сначала мне нужно забраться в мой старый дом и переодеться.
«Крепкий ящик» графини КаньскойПариж, 1832 год
– Люсиль, ты что, оглохла? – раздался пронзительный голос. – Стучат в ворота! Да еще как стучат! Отопри!
Молоденькая служанка, которую взяли в серый особняк всего несколько дней назад, но которая уже подумывала о том, как бы сбежать отсюда, ибо была совершенно ошарашена свалившимся на нее количеством работы и беспрестанными приставаниями мужчин, говоривших между собой на каком-то шипящем наречии и носивших бордовые четырехугольные шапки, отошла от лохани с немытой посудой, вытерла руки о грязный передник и побрела к воротам. «Неужели паны уже вернулись? – подумала она почти с ужасом о тех, кто жили в особняке и два-три часа уехали, вернее, умчались куда-то как сумасшедшие. – Вернулись и опять заставят меня варить им эту ужасную каву?! Как же я не слышала стук в ворота? Хотя эти две пани так орут друг на друга, что оглохнуть можно!»
Люсиль на всякий случай уже выучила несколько польских слов, однако все чаще думала, что вполне обошлась бы и без них.
Девушка опасливо подошла к воротам, заложенным изнутри скобой, и, привстав на цыпочки, заглянула за кованые прутья, венчавшие створки. Заглянула – и сначала облегченно вздохнула, а потом тихонько хихикнула. Облегченно вздохнула потому, что панов не было и в помине, а сдержать смех при виде очень странной особы, которая стояла перед воротами, держа в поводу мышастого конька, было совершенно невозможно!
Платье незнакомки аккуратностью и щегольством отнюдь не отличалось, а имело такой вид, будто провисело в шкафу последние лет двадцать и было извлечено оттуда в память о временах наполеоновской империи, когда дамы еще носили перехваченные под грудью и слегка расширенные внизу платья à la grecque[201]. Потом они надели слегка укороченные, чтобы открыть изящные щиколотки и красивые туфельки, наряды, которые туго обтягивали талию, подчеркивая ее пышными юбками, расширенными множеством нижних. Надели – и не собирались возвращаться к прошлому. Но мало того что платье незваной гостьи было безнадежно старомодным – голова ее оказалась упрятана в ужасный полинялый капор с длинными суженными полями, отчего головной убор напоминал довольно глубокую и узкую воронку, разглядеть в которой лицо гостьи было почти невозможно.
– Что вам угодно? – пренебрежительно спросила Люсиль.
– Я бы хотела поговорить с ее сиятельством, – взволнованно сообщила посетительница.
«Фу-ты ну-ты, она бы хотела!» – презрительно подумала Люсиль, однако вслух сообщила, что графиня никого не принимает, потому что отдыхает.
В эту самую минуту, опровергая ее ложь, из распахнутого окна бельэтажа донеслись сердитые голоса и в нем появились две дамы: одна, сдобненькая и светловолосая, с несчастным выражением хорошенького личика, одетая в пышное розовое платье; другая с очень красивым, хотя и искаженным злостью лицом, черноволосая и черноглазая, в развевающемся черном пеньюаре. Она шипела что-то яростное и неразборчивое. Впрочем, неразборчивыми ее слова остались только для Люсиль, которая, повторимся, выучила лишь несколько польских слов, а вот незваная гостья, стоявшая у ворот, отлично знала этот язык. Черноволосая красавица гнала даму в розовом навестить Агнес (молодая женщина с трудом подавила усмешку при звуке этого имени) и хорошенько позаботиться о ней, потому что, если та разболеется всерьез, хозяйка особняка останется без новых нарядов, да и починить старые будет некому.
– Ты будешь для меня шить, что ли, Фружа? – ехидно вопрошала черноволосая. – Да ты даже крючка застегнуть не можешь! Живешь дармоедкой, только и знаешь, что сплетничаешь обо мне! Сделай хоть что-то полезное. Немедленно ступай к Агнес, поняла?!
– Могу я хотя бы нанять фиакр? – всхлипнула Фружа Ревиаль, ибо это была она. В ответ черноволосая красавица (графиня Стефания Каньская собственной персоной) разразилась такими словами, какие можно услышать разве что от самых отпетых збродняшей[202].
– Здесь ходу два шага, если через садовую калитку пройдешь! Только не забудь закрыть ее за собой на замок и ключ не потеряй, растяпа! – добавила она напоследок.
Тут взгляд прекрасных черных глаз скользнул за окно, и Стефания наконец-то заметила стоявшую за воротами особу в уморительном капоре и нелепом платье.
– Цо за страшидло![203] – расхохоталась графиня и отвернулась было от окна, как вдруг «страшидло» замахало рукой и пронзительно закричало:
– Ваше сиятельство! У меня к вам послание от вашего супруга! Меня прислали из Монморанси!
– Из Монморанси?! – Графиня повернулась к окну и порывисто подалась вперед. – Почему послали вас? Где все остальные? Что случилось? Говорите же!
– Его сиятельство… – все так же громко начала было незнакомка, однако голос ее внезапно осип, и все, что она произнесла потом, уже было не разобрать.
– Матка Боска, эта дура так орала, что сорвала голос! – сердито воскликнула графиня. – Люсиль, впусти эту… эту нашу гостью и проводи ее в бельэтаж.
Как только створки ворот разошлись, незнакомка вбежала во двор, ведя в поводу своего мышастого коня, поставила его у забора, накинув уздечку на шею, и, подбирая чрезмерно длинную юбку, ринулась к крыльцу, не дожидаясь, пока Люсиль закроет ворота.
По пути она бросила мгновенный взгляд на выходящие на улицу двери погреба и огорченно качнула головой: двери были заложены и заперты на большой замок.
– Погодите, я вас провожу! – крикнула служанка, однако незваная гостья, словно не слыша, взлетела на крылечко и исчезла в доме.
Через минуту она была уже в бельэтаже и приостановилась на площадке, делая вид, что не знает, куда идти дальше. На самом деле она знала этот дом так же хорошо, как свой собственный, но, разумеется, не собиралась никому это показывать.
– Пройдите сюда, ко мне! Анфиладой пройдите! – раздался окрик из той самой двери, куда она и сама зашла бы, если бы не боялась вызвать подозрения своей осведомленностью, ну а теперь кинулась туда со всех ног и, пролетев через три комнаты, оказалась в будуаре. Он был оформлен в фиолетовых, лиловых, сиреневых тонах и выглядел довольно мрачно, а красивое лицо графини в этих цветах казалось мертвенно-бледным.
Так и впившись взглядом в незваную гостью, графиня Стефания приказала:
– Рассказывайте! Кто вы такая? Почему сюда приехали и что с моим мужем?
– Мадам, простите, я… мой отец – священник в Монморанси… – с запинкой просипела девушка.
При этих словах глаза графини пренебрежительно блеснули, и гостья безошибочно угадала, что хозяйка особняка подумала в эту минуту: «Дочь священника? Неудивительно, что она одета как пугало, причем ужасно старомодное пугало!»
– Ну, так что случилось? – нетерпеливо спросила графиня. – Говорите же!
– Меня послал сюда мсье Тибурций, – сипло, но весьма отчетливо выпалила гостья. – Он велел передать: граф Каньский ранен. Его принесли в наш дом, моя матушка ухаживает за ним, а все остальные отправились в погоню за каким-то Араго. Мсье Тибурций сказал, что вы должны как можно скорей ехать в Монморанси, потому что графу очень плохо и неизвестно… неизвестно…
– Ранен? – недоверчиво воскликнула Стефания. – Это Араго ранил графа?!
– Кажется, да, мадам, – пролепетала «дочь священника». – Я не уверена… но точно знаю, что он убил Богуша и Людвига. Мне было очень трудно запомнить эти имена, но мсье Тибурций – у него тоже очень трудное имя! – заставил меня несколько раз их повторить, чтобы сообщить вам.
– Подойдите к окну и позовите Яцека, – ледяным тоном приказала графиня. – А я должна одеться.
«Дочка священника из Монморанси» вспомнила одного своего юного приятеля, который совсем недавно восклицал: «А как же безумное горе? Как же разбитое сердце?! Как же обморок, рыдания и все, что обычно проделывает всякая приличная мёф?» – и закашлялась, чтобы не хихикнуть.
– Ах, но я же не могу кричать! – просипела она. – Я сорвала голос. Может быть, мадам сама позовет господина Яцека?
– Господина! – зло фыркнула Стефания, однако спорить не стала, а подбежала к окну, высунулась и громко крикнула: – Яць! Яцек! Пшейчь тутай! Так поспешче![204]
Очевидно, Яцек появился под окном почти сразу, потому что графиня разразилась быстрым потоком польской речи, приказывая ему немедленно раздобыть экипаж, на котором она отправится в Монморанси, а еще позвать четверых «наших», которые живут на улице Турнель, в доме рядом с конюшней, велеть им оседлать лошадей и быть готовыми сопровождать графиню, как только прибудет экипаж.