«Странная линия! Когда-нибудь, может быть, все же удастся узнать, что это такое, — успокаивал я сам себя. — Важно только о ней помнить».
И все же я забыл о темной линии из точек и запятых. Забыл настолько, что чуть было не прошел мимо отгадки. Помог же случай, вернее, даже не случай, а галлы на колючем кустарничке-чингиле.
Один кустик очень был поражен этими галлами. Они были забавными. Листочек сильно вздувался, складывался вдоль, а края его накрепко склеивались в прочный шов. Небольшая камера внутри листочка вся кишела толстыми оранжевыми личинками галлиц.
Сейчас пришло время личинкам выходить из галла. Прочный шов раскрывался, через щелку одна за другой оранжевые личинки покидали домик, падали на землю и там, найдя трещинку, забирались поглубже, чтобы окуклиться и превратиться в маленького с нежными причудливыми усиками комарика-галлицу. Бегство личинок из домиков происходило ночью, в прохладу, пока не проснулись враги галлиц: каменки-плясуньи, ящерицы-геккончики и, главное, многочисленные муравьи.
И все же муравьи-крематогастеры разнюхали о том, что происходило на кустике чингиля, и организовали охоту за нежными и, наверное, очень вкусными личинками галлиц. У этого маленького муравья приметная внешность: ярко-красная голова и грудь, черное брюшко заострено на конце с тонким, как иголочка, жалом. Когда муравью грозит опасность, он запрокидывает кверху брюшко и жалит как-то по-скорпионьему, сверху вниз или сбоку. Муравьи-крематогастеры ходят всегда гуськом, друг за другом, не сворачивая с ранее установленной дороги.
Рано утром, когда над пустыней взошло солнце, вдали прокричали чернобрюхие рябки и цикады завели свои безобразные скрипучие песни, я увидел колонну крематогастеров. Она тянулась к кусту чингиля с галлами. Муравьи очень спешили.
Многие из них мчались от куста, зажав в челюстях розовые личинки.
Другие как будто попусту сновали взад и вперед по узкой ленте муравьев и, казалось, только мешали стройному движению.
Нет, они совсем не мешали, а были заняты важным делом. Это были особенные муравьи-топографы, или дорожники, и занимались тем, что брызгали на дорогу капельки жидкости. Каждая капелька темнела и становилась точечкой. Она, видимо, пахла, вся дорога была ароматной, и по ней, по следам, оставленным дорожниками, мчались за добычей разведчики и охотники и, быть может, еще какие-нибудь специалисты.
А запятые?
Увидал я и запятые. В одном месте дорога раздвоилась и направилась к другой веточке куста. Эту новую дорогу проводили в спешке, на бегу выделяя капли, на бегу же их и шлепали на землю, слегка поводя по ним брюшком, отчего и получался у точки маленький хвостик-запятая. Она была вроде указателя направления движения. Кто бы мог подумать, что у муравьев существуют настоящие дорожные знаки! И, видимо, издавна, множество тысячелетий. Потом, когда вслед за дорожниками помчались добытчики с личинками и дорога стала двусторонней, появились запятые с хвостиками и в обратную сторону.
Видимо, муравьи-крематогастеры плохо ориентируются и поэтому всегда ходят по тоненьким линиям из точек и запятых, оставленных муравьями-дорожниками. Очень возможно также, что когда муравьи переселяются куда-нибудь, хвостики запятых бывают направлены только в одну сторону. Интересно было бы это проверить!
Под кустом тамариска тень. Под ней можно спрятаться от жгучего солнца. Яркий солончак, покрытый солью, с красными, желтыми и зелеными пятнами солянок, слепит глаза.
Хорошо бы отдохнуть от долгого похода, привести в порядок записи наблюдений. Но на тоненькую веточку тамариска села изящная черная с желтыми полосками и двойной талией оса-эвмена. И не просто села. Она принесла в челюстях комочек глины и сейчас старательно его пристраивает к веточке. Здесь, оказывается, она лепит свой чудесный домик из глины, настоящий кувшинчик, строго правильной формы, с коротким горлышком. Форма кувшинчика очень красива, линии изгибов изящны, плавны, и само по себе строение может служить хорошей моделью, которой мог бы позавидовать горшечник.
Я уже представляю, что будет потом. Закончив кувшинчик, оса в его полости подвесит на тонкой шелковинке яичко и принесет несколько парализованных гусениц. Потом она будет проведывать замурованную детку, а белая личинка станет дожидаться добычи от матери, заглядывая через круглое горлышко домика. И только когда личинка окуклится, а на кувшинчик будет наложена глиняная печать, заботы осы закончатся.
Хотя в общих чертах жизнь осы-эвмены известна, как упустить редкий случай понаблюдать за ее работой.
Размазав по кругу кусочек глины, оса приготовила что-то похожее на тарелочку. Сейчас она отправится за очередной порцией строительного материала. Далеко ей лететь! Кругом ослепительный солончак, усеянный разноцветными солянками, а до реки не менее километра. Но оса, и это я хорошо вижу, описав в воздухе круг, направилась совсем в другую сторону, к большому бугру, и, мелькнув темной точкой на фоне неба, исчезла.
«Наверное, проголодалась и полетела искать нектар», — решил я и… ошибся.
Через несколько минут оса вновь на тоненькой веточке, старательно разделывает глину и, быстро закончив дела, вновь улетает в ту же сторону, к бугру.
Все происходящее кажется загадочным. Бугор довольно высок. Его восточная сторона крута, западная полога. Весь он оброс колючим джингилем, тамарисками и терескеном. Где там может оса найти мокрую глину? А на вершине?
На вершине бугра совершенно неожиданное. Здесь сочная зеленая трава, в круглом углублении сверкает вода, в продольной ложбинке по длинной западной стороне холма струится прозрачный прохладный ручей. Он теряется у подножия холма в сухой земле солончаковой пустыни. Здесь благодаря его живительной влаге растет несколько крупных развесистых деревьев лоха и тамариски.
Ручей на вершине бугра кажется непонятной игрой природы. Высота бугра не менее восьми метров. До уровня же воды в реке Или от поверхности солончака, на котором расположен бугор, примерно, то же расстояние. Какая сила подняла воду на высоту около пятнадцати метров?
Я долго думаю о необычайной находке и постепенно начинаю догадываться. По-видимому, глубоко под землей располагается идущий полого вниз с ближайших гор Чулак-Тау слой воды, прикрытый твердыми породами. Когда-то в этом месте вода прорвалась наружу и вытекла ручейком. Возле него тотчас же выросли трава, деревья и кустарники. Ветры, так часто дующие по долине реки, заносили песком растения, образуя возвышение. Но растения тянулись кверху, и ручей вновь обрастал со всех сторон. Так постепенно в борьбе с ветром рос бугор, и в его центре упрямо пробивался ручей.
В этой местности больше так называемых «верховых» ветров, дующих по течению реки с востока на запад. Поэтому бугор и получился крутым с восточной стороны, а ручей потек по более пологому западному склону и промыл в нем довольно глубокое ложе.
И тут я вспоминаю, что недалеко от этих мест, в ущелье Чулак-Джигде, на склоне горы, высоко над ручьем, бегущим по ущелью, тоже есть старинный, будто кем-то нарочно насыпанный, высокий и крутой бугор. Он весь зарос зеленой травой, тростником и лохом, такими необычными среди выгоревших от солнца пустынных гор. На этом бугре, наверное, тоже когда-то бежал ручей.
Сколько лет прошло, как вода из далеких глубин прорвалась наружу и возле нее выросли такие высокие бугры? Интересно бы сделать химический анализ воды, быть может, она обладает целебными свойствами?
У ручья много насекомых, страдающих от жажды, и тут среди бабочек, всевозможных мух я вижу и изящную осу-эвмену. Наверное, это она, моя знакомая. Почему их здесь так много собралось? Неужели родниковая вода вкусней, богаче минеральными солями, чем речная?
Пока я рассматриваю бугор, на горизонте появляется всадник и приближается ко мне.
— Этот бугор, — рассказывает всадник, — мы хорошо знаем, он называется Кайнар. Говорят, очень давно в этих местах жил охотник. Умирая, он просил похоронить его на бугре и обещал, что тогда с самой вершины потечет вода. Просьбу его выполнили, и на бугре родился ручей. Почему вода бежит на вершине бугра? Расскажи, почему?
Я старательно объясняю происхождение бугра и ручья, рисую на бумаге схему. Мой собеседник внимательно слушает, как будто со всем соглашается. Но в его глазах я вижу недоверие. Легенда проще, понятней. Умирающий охотник, наверное, был добрый святой. Он заставил воду подняться кверху и служить людям.
— Ну, а какая вода? — спрашиваю я.
— Вода хорошая. Сладкая вода. Попробуй. Не бойся. Мы пьем.
Недалеко от первого бугра есть еще такой же второй. И как только я его сразу не заметил! Но он сух. На вершине этого бугра барсук нарыл норы, и, вот удивительно, из одной норы едва сочится вода! Может быть, и барсук добрый святой?
Второй бугор тоже создан ручейком, и в этом нет сомнения. Но вода была покорена ветром и засыпана землей, пока не появился барсук. Кто знает, быть может, в легенде о завещании умирающего охотника есть доля правды? На первом бугре вода тоже была засыпана землей, а потом, когда вырыли могилу, вышла на поверхность.
Сколько времени отнял у меня этот таинственный бугор! Солнце склонилось к горизонту, спала жара, и белый солончак сперва поголубел, а потом стал совсем синим.
Я спешу к кусту тамариска и разыскиваю знакомую тоненькую веточку. Оса-эвмена молодец! Она закончила свой домик. Теперь мне не за чем наблюдать. Но я не досадую и благодарю маленькую строительницу за то, что она привела меня к прозрачному прохладному ручью, вытекающему из таинственной глубины земли.
Мы сидим возле машины вокруг тента, постеленного на землю, завтракаем, посматривая на коричневые горы Богуты, на далекую синюю полоску гор Калканов с едва заметным желтым пятном Поющей горы, и обсуждаем маршрут путешествия. Пожалуй, нам больше не стоит задерживаться в этой обширной и горячей пустыне и следует ехать дальше. Таково мнение большинства.