– Или поэтому, или он догадался, кто убийца. Не забывай, что он с кем-то разговаривал на пляже перед смертью. Он встретился с убийцей и что-то ему сказал, видимо, очень опасное.
– Но что именно? – Даша и сама чувствовала, как жалобно, почти жалко звучит ее голос.
Обнимавший ее мужчина поднял голову и задумчиво посмотрел на выходящего из сарая Игоря Арнольдовича, поддерживавшего шатающуюся Татьяну.
– Знаешь, что интересно, – сказал он еле слышно, – Голдберг в разговоре с тобой уверял, что ответил на просьбу своего внебрачного сына и перевел значительную сумму на лечение Жаворонка. А Игорь рассказал нам, что Михаил этих денег не получал, отец отказал в его просьбе, и Лариса Евгеньевна умерла, не получив нужного лечения. Понимаешь, что это значит?
– Нет, – честно призналась Даша.
– Это значит, что деньги Голдберга получил кто-то другой. И тот самый дорогостоящий подарок, который прошлой ночью твой американец увидел на ком-то из присутствующих.
– Да, ты из-за этого сделал стойку на кольцо Маргариты и серьги Кати, но они оказались ни при чем.
– Ага, только кроме кольца и серег в первый вечер на одном из гостей была еще одна очень дорогая вещь.
– И что же это?
– Запонки, – выдохнул Женя прямо ей в ухо и устремил острый, практически орлиный взгляд на подошедшего к ним Игоря Арнольдовича.
Тот был бледен, зубы стиснуты, на щеках перекатывались желваки.
– Что ж теперь делать? – спросил он.
– Запрем сарай, чтобы никто там не наследил. Мы, конечно, и сами изрядно постарались, но все же. Затем вы отведете Татьяну в ваш дом – именно в ваш, а не в ее. Даша пойдет с вами, а я позвоню своим коллегам и присоединюсь к вам. Я думаю, что до утра мы как раз успеем во всем разобраться.
– А в чем тут разбираться? – горько спросила Татьяна. Она не плакала, только мелко дрожала. – Я думала, Миша раньше на себя руки наложит, сразу, когда Ларисы не стало. Он очень мать любил, она главным человеком в его жизни была. Я знала, но не обижалась. Мы же с ним очень поздно поженились, всего-то пять лет назад. Он такой типичный маменькин сынок был, кроме мамы, ни в ком не нуждался. Он мне рассказывал, что Лариса всех его девушек отваживала – ревновала. Потому и первый брак его распался. А меня приняла. Я же старше Миши, так что, почитай, вторая мама. Уж как я старалась ее заменить, особенно после смерти! А не смогла.
– Танька, ты считаешь, что это Мишка отца убил, а потом в петлю полез? – изумленно спросил Игорь Арнольдович.
– Нет, что ты! Отца он не убивал. Мишенька никого никогда бы пальцем не тронул. Божий он человек. Был, – она снова тихо заплакала. – А вот потери отца не пережил, да.
Они уже вернулись во двор и стояли теперь на пороге дома, в котором жил бизнесмен. Тот достал ключи, отпер дверь и посторонился, пропуская женщин вперед.
– Татьяна, ваш муж действительно никого не убивал, – медленно сказал Женя. – И себя он не убивал тоже. Не знаю, будет ли вам от этого легче, но это правда. Михаила лишил жизни убийца его отца.
– И вы знаете, кто это? – напряженно спросил Игорь Арнольдович.
– Знаю, – просто ответил Женя и втолкнул бизнесмена в коридор. – И вот что, уважаемый! Покажите-ка мне ваши замечательные запонки.
В глазах Игоря Арнольдовича он не видел страха, только недоумение и злость. Странно – убийца всегда боится. В этом Макаров был уверен, потому что много раз видел этот разъедающий душу страх, предательски плещущийся в глазах. Разоблачат. Поймают. Накажут. И все окажется зря – и в первую очередь взятый на душу грех.
Бизнесмен, которого он толкнул, сидел на полу коридора и бесстрашно смотрел на возвышающегося над ним Макарова.
– Погоди, ты что, считаешь, что это я? Американца? И Мишку тоже? Да ты с ума сошел!
– Мы с вами на брудершафт, кажется, не пили, – сообщил Макаров. – Я попросил показать мне запонки, в которых вчера вы пришли на ужин. Если я не ошибаюсь, они у вас с бриллиантами.
– Не ошибаетесь. – Игорь Арнольдович встал с пола. – Только я не понимаю, почему вас это так интересует.
Он сходил в спальню, вынес небольшую коробочку, снял крышку и протянул Макарову. Даша тоже подошла и, вытянув голову, посмотрела: на сафьяновой подкладке лежали две золотые запонки с довольно крупными бриллиантами, полыхали хищным огнем, норовя запустить солнечного зайчика в глаза. Макаров моргнул.
В бриллиантах он не понимал ровным счетом ничего, но даже ему, полному профану и нищеброду, было понятно, что эти запонки никак не могли составлять пару часам Сэма Голдберга. Часы были старинными, основательными, тяжелыми, а запонки, безусловно, очень дорогими, но современными. Новодел, не антиквариат. Черт, неужели он опять ошибся!
– Я никого не убивал, – мягко сказал Игорь Арнольдович. – Ход твоих, прошу прощения, ваших мыслей мне понятен. Вы думаете, что я каким-то образом присвоил деньги, которые отец перевел Мишке на лечение тети Ларисы, а ему сказал, что тот ничего не посылал. А когда американец очутился здесь, то мне пришлось его убить в страхе перед неминуемым разоблачением. Так?
– Примерно так, – проскрежетал Макаров. Он злился на себя, очень сильно злился и ничего не мог с собой поделать. Опять «молоко», «зеро», «ноль». – Хотите сказать, что так быть не могло?
– Нет, почему же, могло, конечно, – легко согласился бизнесмен и обнял Татьяну, стоящую с бессильно опущенными руками. – Но так не было. Я знал, что Мишка решил попросить денег у своего биологического отца, которого нашел за пару лет до этого. Но, видите ли, в чем дело: тете Ларисе тогда уже поставили диагноз. Он был окончательный, и все деньги мира не могли ее спасти. Я это понимал, а Мишка нет. Точнее, он этого не принимал, а потому ему надо было что-то делать, чтобы не сойти с ума от бессилия. Письмо отцу было именно таким делом – бесполезным, но и безвредным. Поэтому отговаривать я его не стал, но глубоко в эту историю не вникал. Тетя Лариса была обречена – хоть с деньгами Голдберга, хоть без них. Никаких переговоров с американцем я не вел, денег не получал, ценных подарков в глаза не видел. Скорее всего, их вообще не было, Голдберг просто солгал.
– Нет, он говорил правду, – медленно сказала Даша, вмешиваясь в разговор. – Игорь Арнольдович, можно я уточню? Вы уже дважды сказали, что Михаил Евгеньевич нашел Сэма за некоторое время до того, как решился обратиться к нему за помощью. А как именно он его нашел?
– Понятия не имею. – Бизнесмен пожал плечами и забрал у Макарова запонки. – Мы с ним это не обсуждали. Как в таких случаях поступают? В архивы пишут или в Интернете копаются. Я не в курсе.
– Татьяна, а вы? – Даша повернулась к убитой горем женщине.
Та обреченно посмотрела на них:
– Да какое это сейчас имеет значение? Он юриста нанимал. Ну такого, специального, который занимается поиском пропавших людей.
– И как его звали?
– Я не знаю, – удивилась Татьяна. – Для Миши это было очень личным вопросом, он им сам занимался, меня не посвящал. Знаю только, что он нашел какого-то человека, который в течение трех месяцев предоставил ему полное досье на отца. Миша его хранил в большой папке, если хотите, я вам покажу.
– Конечно, хотим.
Она сбегала в свой дом за папкой, и Макаров с Дашей уселись перед камином, прямо на разложенной перед ним медвежьей шкуре, голова к голове. В папке не было ничего особенного, только крупная фотография Сэма, данные о принадлежащей ему недвижимости, адрес его офиса, электронная почта и телефон поверенного, который вел все дела Голдберга, короткая справка, в которой упоминалась умершая жена Клэр и дочь Дженни Голдберг, по мужу Штейнер. Ни малейшей зацепки, чтобы вычислить убийцу.
– Но здесь нет электронного адреса самого Сэма, – сказал Макаров, пробежав глазами досье. – Татьяна, вы знаете, как именно ваш муж попросил у отца денег?
– У Сэма не было электронной почты, – напомнила Даша. – Он вообще не признавал Интернет и все, что с ним связано. Со своим поверенным он связывался по телефону, а тот уже вел все дела.
– Получается, он написал этому поверенному? – Макаров требовательно смотрел на Татьяну. Та пожала плечами.
– Он не мог написать поверенному, – подумав, сказала Даша. – Тот же коренной американец, глупо рассчитывать, что он владеет русским языком. А Михаил Евгеньевич, насколько я понимаю, не знал английского?
– Нет, – твердо сказала Татьяна. – И это при том, что у него мама учительницей английского всю жизнь проработала! Миша очень болезненно относился к тому, что его отец бросил беременную мать. Я же говорю, Лариса Евгеньевна была для него всем! Он и английский наотрез отказался учить, немецкий выбрал. Хоть и немецкого не знал, сами знаете, как в наших школах учили, да и сейчас учат.
– Знаю, – кивнул Макаров, который тоже не говорил ни на одном иностранном языке. Сдались они ему! Если понадобится, переводчики есть. И этот, как его, гугл транслейт.
– Значит, когда Михаил Евгеньевич решился попросить денег, он, скорее всего, обратился за помощью к тому самому юристу, который нашел ему координаты Сэма! – воскликнула Даша. – Попросил связаться с поверенным. Тот так и сделал, только реквизиты для денежного перевода указал свои, а когда неожиданно получил деньги, решил не делиться с клиентом, а присвоить их. Думаю, в качестве почтового адреса была указана какая-нибудь абонентская ячейка, к которой у этого негодяя был доступ.
– Или негодяйки, – задумчиво сказал Макаров, – думаю, нам не стоит во второй раз попадать в гендерную ловушку. Юрист, к которому обратился Михаил, с одинаковой вероятностью мог быть и мужчиной и женщиной.
– Правильно. Тогда остается понять, кто из присутствующих в усадьбе – юрист! – воскликнула Даша. – Катя, я и Рита – нет. Анна – бывший врач, ныне владелица туристической фирмы. Настя – турагент, ты полицейский.
– Полицейский – тоже юрист, – заметил Макаров, откровенно ею любуясь.
– Несомненно, но вряд ли человеку, разыскивающему американского отца, пришло бы в голову обращаться в полицию. Да и английский у тебя хромает, – серьезно ответила она. – Кем работает твой Игнат?