Она умела придать этим рассказам такую выразительность. Заставляла вас самого делать выбор — верить или не верить.
Интерес, который она вызывала своим искусством, был весьма личного свойства. Это в значительной степени походило на интерес, возбуждаемый исполнителями баллад, которые заставляли плакать завсегдатаев кабаре. Если вы верили ее обещанию языческого рая, то влюблялись в нее. А насколько она была «хорошей», не имело значения.
Наибольший успех выпадал на ее долю в провинции, в таких городах, как Лион и Бордо, где жителей одолевает скука.
Мы оттачивали, отшлифовывали ее искусство, думая о блестящем будущем. Отрабатывался новый танец, посвященный богу Субраманье, требовавшему в жертву обнаженное женское тело.
Костюм ее был задуман таким образом, чтобы имитировать наготу, разумеется, не достигая ее в действительности. Не думаю, чтобы подобное сошло нам с рук. Но самый последний костюм был из почти прозрачной, хотя и двойной ткани.
Я снова посмотрел на зрителей. Меня охватило нервное волнение и неуверенность. Это они выскажут свое окончательное суждение. Oui или Non. Палец вверх или вниз. Могут даже… рассмеяться! Неожиданно у меня возникло желание схватить украшенный драгоценными камнями ятаган, лежавший сзади меня на полке, и наброситься на эту светскую чернь, кося ее, как пшеницу. Этих судей, обрекающих вас на успех или неудачу. Этих козлищ, надевших на себя шкуры львов.
Открылся занавес. У ног Шивы лежали четыре облаченные в черное молодые индусские танцовщицы, державшие в руках звезду. Откуда-то из-за зарослей папоротника доносились звуки экзотической музыки, «сочиненной любителем восточной экзотики Луи Ля-богом, который использовал мотивы, заимствованные им в арабских кварталах».
Мадам Дансени все еще шептала на ухо мадам Маллуа, в то время как корреспондент «Фигаро», откинувшись на спинку стула, сидел с закрытыми глазами. Мне захотелось швырнуть в зал несколько патронов динамита.
Наконец зрители удостоили своим вниманием первый танец, хотя получился он неважно. Герши нервничала, чувствовала некую скованность, а это все равно что смешать масло с водой. Даже томные движения гибкого ее тела казались какими-то неуверенными. Когда одна из танцовщиц споткнулась, мне захотелось схватить мою девочку за руку и убежать. Убежать в кафе, «каф-кон», где мы с ней получали такое удовольствие от выступлений.
Когда руки многоголовой гидры зааплодировали, я даже удивился. Мата Хари поступила умно, никак на это не отреагировав. Она осталась стоять на сцене у статуи Шивы, которому, судя по программе, был посвящен ритуальный танец. Аплодисменты продолжались.
Проходя мимо собравшихся, я наматывал на ус их замечания, весь превратившись в слух. «Свету» понравился ее костюм — яркая, украшенная шитьем юбка, косынка на бедрах, металлические, усыпанные камнями нагрудники, к которым была прикреплена доходившая до бедер накидка из плиссированной, прозрачной, как газ, ткани. «Провоцирующее одеяние», — заявил кто-то. Очень точное определение. Женщины обсуждали браслеты на кистях и плечах и пытались выяснить друг у друга, «настоящим» ли было ожерелье. Оно было настоящим и в то же время ненастоящим; искусно изготовленные сверкающие камни создавали впечатление подлинных: из опасения, что его могут похитить, настоящее ожерелье заменили этим.
— Восхитительно! — скрипучим, как у попугая, голосом, от которого задрожали подвески на люстрах, вынесла в конце концов свой приговор принцесса Радолин. И тотчас вслед за ней в разных концах помещения стали повторять это слово, лишь мадам Маллуа высказала собственное мнение: «Очаровательно!» В ее устах то было высочайшей похвалой.
Грызя ногти, хотя прежде никогда этого не делал, я ломал голову. Неужели мы неудачно составили программу? Нет. Ну, конечно, нет. И артиста, и зрителей мы должны подвести к кульминации. Ну а если мы утратили их интерес? Что, если они разойдутся по домам, бормоча «восхитительно»?
Я едва успел послать Мата Хари воздушный поцелуй, придав лицу счастливое выражение. У нее было суровое, бесстрастное, сосредоточенное выражение, какое бывает лишь у ребенка или художника.
Теперь сцена представляла собой сад. На лазурном небе висела луна, на полу были разбросаны охапки свежесорванных цветов. Появилась Герши — девственная индийская принцесса, ожидающая возлюбленного, который так и не придет.
Кто из нас не создавал в своем воображении такую девственницу?
Это была та самая Герши, которая ела взбитые сливки, облизывая губы. Моя девочка, дочь Лилит, дитя с древней, мудрой, поистине женской душой, обожавшая сосать леденцы, кататься на карусели и лазать по деревьям.
Она передвигалась точно ребенок, каким и была в детстве, проведенном неведомо где. Мне, своему исповеднику, создателю, она не однажды рассказывала о детстве, и всякий раз иначе. Где была правда, я так и не выяснил. Возможно, правда или, скажем, факты были слишком неприглядны, и она не могла посмотреть им в лицо. Зачастую Герши была до глупого откровенна. Возможно, евразийцам нужно придумать себе прошлое, чтобы суметь жить в настоящем. Я лично не могу себе представить, что это такое — иметь в своих жилах смешанную кровь. Кем бы она ни была, никто не смог бы научить ее двигаться таким образом. Даже жрицы храма, в котором, по ее утверждению, ее воспитывали. Убежден, что Герши — Мата Хари — в отличие от других девочек и мальчиков, которые в детстве раскачивались по-утиному, всегда ходила таким образом. Ее «прежняя душа», скорее всего, выразилась в походке.
Ее лицо было благостным и невинным. Кожа наводила на мысль о золотисто-смуглых восточных базарах и напоминала оттенком лепестки лютика. Голова походила на цветок, покачивающийся на стебле тела девочки, будущей женщины.
Нашим избалованным зрителям стало не по себе. Женщины, редко приходившие в экстаз, вспоминали давно утраченную ими невинность. Мужчины испытывали влечение, возможно, к собственным дочерям.
Мне захотелось сказать им всем, что она гораздо старше, чем кажется, чтобы рассеять их смущение, что она женщина и мать, изображающая подростка.
Грустные воспоминания, которые охватили зрителей, были настолько сильны, что я, оставаясь на ногах, словно потерял сознание. Очнулся я в ту минуту, когда Мата Хари поднесла к лицу цветок страсти, как бы обещая стать однажды женщиной.
Сначала неуверенно, потом дружно зазвучали аплодисменты. Когда наступила тишина, аплодисменты вспыхнули вновь то в одном, то в другом конце зала. Я понадеялся, что они не будут стихать до самого конца. Но окончательный приговор еще не был вынесен.
Во время антракта я остался с Герши. Мы с ней молчали, нас обоих била дрожь. Она полулежала в кресле в импровизированной артистической уборной слева от ротонды. Комната представляла собой хранилище глиняных статуэток, изображавших парсов, несущих предметы для религиозного обряда. Там же стояла уменьшенная копия «башни молчания», находящейся в Бомбее. На нее возлагали умерших, которых пожирали стервятники. Время от времени я бормотал что-то вроде «великолепно» или «захватывающе», избегая слова «ravissant»[30]. Она лишь молча смотрела на меня огромными темными глазами, в которых стояли слезы.
Энергично постучавшись, вошел помощник Гиме — Робер Мулен. Я недолюбливал этого проныру, у которого все справлялись о здоровье его хозяина. У него был лакейский склад ума, даже фигура, угоднически наклоненная вперед.
— Леди Мак-Леод, — восторженно произнес он, нагнувшись, чтобы поцеловать ей руку. Потом повернулся ко мне, как бы показывая, что сообщение относится к нам обоим. — Месье Гиме позднее придет сюда сам, но сейчас желает остаться на людях, чтобы никто не заподозрил его в сговоре.
— О каком сговоре может идти речь? — обиделся я, — Что может быть за сговор между антрепренером и артистом?
Он посмотрел на меня с пренебрежением под видом снисходительности. Мы презирали друг друга.
— Хорошо, назовем это сотрудничеством. Вы ведь допускаете право на сотрудничество? Дело касается изменений в последнем танце.
— Вносить какие-то изменения слишком поздно, — грубо оборвал я его.
— Я согласилась, — хриплым голосом, словно откуда-то издалека, сказала Герши. — Согласилась исполнить танец, посвященный Субраманье. Ведь бог войны является также удерживающим от войны, поэтому его можно назвать и богом мира.
Как хорошо это прозвучало у нее.
— Ради Бога! — воскликнул Робер. — Мы здесь одни.
У Робера нет присущего Гиме уважения к иллюзиям, даже когда они граничат со сговором. Иначе он был бы Гиме, а не его прислужником.
— Ведь Мата Хари действительно исполнительница священных танцев, — напомнил я Роберу, нахмурившись.
— Пожалуйста, — поклонился он. — У нас одна просьба, чтобы вы появились с накидкой на плечах, chère Madame. А вместо объявленного танца в программе, которую мы заранее составили с Гиме, вы начнете движения очень величественно, как и подобает королеве. Понятно?
Герши слушала его с невозмутимым видом. Глаза ее были закрыты, а невероятно длинные ресницы опущены. Но тело было, напряжено, словно натянутый лук. Готовая подобающим образом ответить на слова Робера, она с усилием сдерживала себя. Что же, если нам не понравится его предложение, можно быть уверенным, что милая Герши скажет свое слово. Она верила мне, а их не боялась!
— Знаменитый ученый, месье… — Наклонившись, Робер шепотом произнес известное имя, посмотрев при этом на закрытую дубовую дверь толщиной, самое малое, в два дюйма. — Он поднимется с места и прервет вас, попросит исполнить для зрителей самый воинственный и священный из танцев в честь Субраманьи.
— Я и так намеревалась сделать это, — сказала Герши.
Я поднял руку, поняв намерения Гиме. Ход был великолепный. В программе лишь упоминалось об «особом священном танце», и Гиме собирался включить его. Так будет гораздо эффективнее…
— Он будет просить, даже умолять, чтобы вы не оставили на себе ничего. Абсолютно ничего, даже вуаль не должна скрывать ваше тело от глаз ревнивого бога, — умоляюще посмотрел на Герши Робер, сцепив пальцы рук, как, вероятно, сделал бы знаменитый академик. — И вы… не оставите на себе ничего.