Адама мучила совесть. Он наслаждался престижем, который приносили ему вечера в резиденции Мата Хари, но он признавался самому себе, что никакого прока от него не было.
— Настало время агенту Х-21 заняться серьезным делом, — проговорил он напыщенно. — Nicht wahr[102], Х-21?
Г ерши никогда прежде не слышала этого кодового обозначения, между тем как Адам был уверен, что ей оно известно. Подобно диким зверям и детям, в ней был сильно развит инстинкт самосохранения, и опасность она чуяла издалека. Адаму следовало обратить внимание на то, как расширились ее темные глаза, как перехватило у нее дыхание. Следовало знать, что ее молчание вовсе не знак согласия. Когда Герши испытывала неуверенность, она ничего не говорила.
— Я решил, что больше всего вы будете полезны в Париже. Вы сможете встретиться там с ван Веелем, но, полагаю, предварительно вам следует получить соответствующую подготовку. Наши шпионские школы находятся на чрезвычайно высоком уровне! Чему вы там только не научитесь! Мы более не используем старые нелепые методы. К примеру, вместо посланий на папиросной бумаге, зашитых в подкладку, которые легко обнаружит любой солдат пограничной стражи, мы печатаем текст прямо на ткани подкладки. Это новейшее наше достижение. Мы получили растворитель, с помощью которого текст становится невидим. Любой портной в два счета заменит вам подкладку. И ничего не заподозрит. Гениально, не правда ли?
— Да, — ответила Герши.
— А пока продолжайте вести себя совершенно естественно. Однако днем и ночью будьте начеку. Понимаете, дорогая Х-21? — И с этими словами он поцеловал ее в губы.
Если ты дал обет воздержания, тебе не следует целовать Герши в губы.
— Вы… Завтра вечером вы останетесь со мною. Одна, — пролаял он.
По словам Герши, последнее, что она заметила, пробираясь в гостиницу «Адлон», неся в одной сумочке драгоценности, а в другой — самые необходимые вещи, это большое объявление на желтой бумаге, призывавшее всех истинных патриотов сдать золотые изделия в рейхсбанк.
Никакого определенного плана у нее не было. Она просто решила сбежать. В гостиной отеля она увидела людей самых разных национальностей, которые внимательно наблюдали друг за другом. Американский бар отеля «Адлон» теперь назывался «американской штаб-квартирой». В толпе иностранцев находилось несколько американских офицеров в мундирах, перетянутых портупеями, и высоких негнущихся сапогах, собиравшихся у щиколотки в гармошку.
Номерной предложил Герши газеты на выбор — немецкие, французские и английские. Внимательно изучив их заголовки, Герши взяла двухдневной давности номер «Таймса», который стоил в полтора раза дороже обычной цены «вследствие сложности доставки», и стала просматривать.
— Вы говорите по-английски? — обратился к ней, как она и рассчитывала, какой-то американский офицер.
— Да, — сказала она так тихо, что американцу пришлось нагнуться к ней, и до него донесся аромат ее духов. — Хотя лучше всего я понимаю язык любви.
За исключением отеля «Адлон» и официальных приемов говорить по-английски было чрезвычайно опасно, поэтому они поужинали у него в номере.
По мере того как шла война, стали неизбежно возникать трения между различными ведомствами. Велась постоянная грызня между военным министерством и министерствами иностранных и внутренних дел; контактов между ними почти не существовало. Военное руководство по собственной инициативе пригласило группу американских офицеров посетить завоеванную Бельгию. Цель поездки состояла в том, чтобы убедить Соединенные Штаты в германском военном превосходстве и опровергнуть заявления британской пропаганды, изображавшей нас дикими зверями.
Любой из сотрудников германской разведки мог бы наперед сказать, что затея обречена на провал. Увидев у себя в селениях этих горластых, облаченных в форму цвета «хаки» офицеров, свободно расхаживавших по улицам их селений, бельгийцы решили, что это пришло освобождение. Собирались толпы, кричавшие «Vive l'Angleterre!»[103] К американскому полковнику, покровителю Герши, на улице подошел мальчуган и, отсалютовав ему деревянной саблей, поклялся в верности «королю Альберту и королю Георгу». Приказ военных властей отменили, и вся делегация вернулась в Берлин.
Герши уговорила полковника взять ее с собой в поездку. Как ей это удалось, одному Богу известно. В военной сумятице возможно все, и чем ближе к передовой, тем более невероятные вещи случаются. Как бы то ни было, голландка по имени Маргарита Зелле покинула Германию и в Бельгии куда-то исчезла. Она, видимо, проникла на территорию Голландии вместе с беженцами, толпы которых устремились в эту низинную нейтральную страну.
А уж там она почувствовала себя как дома. Чтобы отыскать ее, мне понадобился без малого год.
Я решил застать ее врасплох, и это мне удалось. Отобрав пакет у мальчика-посыльного, едва Герши открыла дверь, я ворвался к ней в квартиру.
Первым моим желанием было тотчас уйти. В помещении, в котором царил беспорядок, я увидел неряшливую женщину в запачканной фланелевой юбке. Она взглянула на меня тусклыми глазами, губы у нее отвисли. Я коснулся тростью упавшей с дивана подушки и сердито отшвырнул ее в сторону.
Никто из нас не произнес ни слова. Герши опустила веки, но смотрела из-под густых ресниц. И тотчас стала бессознательно прихорашиваться: одернула юбку, провела пятерней по нечесаным волосам, закатала рукава и спрятала обтрепавшийся ворот кофты с глубоким разрезом на груди. Пытаясь сохранить былую форму, она носила бюстгальтер с китовым усом. Сняв стоптанные шлепанцы, пинком спрятала их под диван.
Оставшись босиком, она привстала на цыпочках. Потом сделала круг по комнате, останавливаясь, чтобы поправить подушки, ширму перед плитой и поставить на место стул. Наконец зажгла благовонную свечу и, вдохнув ее экзотический аромат, повернулась ко мне лицом и вскинула ресницы.
— Ну что, Мата Хари? — произнес я насмешливо.
— Я тебя боюсь, — сказала она просто.
И мой жеребец встал на дыбы.
— Ты знаешь, что я с тобой сделаю, Мата Хари?
— Нет.
— Все, что мне взбредет в голову, черт побери!
Я шагнул к ней, но она с вызовом откинула назад голову. Не снимая перчаток, я спрятал руки за спину.
— Не трогай меня, — проговорила она.
— Я и не собираюсь. Охота мне покрывать жирную кобылу, щиплющую тощую траву. Лучше отправлю ее назад в конюшню, чтобы подготовить ее к удилам и шпорам!
— Будь ты проклят, ван Веель! Оставь меня в покое. Это ты загнал меня в эту дыру. Это по твоей милости я, Мата Хари, гнию в этом болоте.
— Больше ты не будешь здесь гнить. Ты вела себя как дура. Отныне ты будешь служить мне и моему делу, как и было мною задумано.
— Нет, не буду, — глубоко вздохнула Герши. Как и следовало ожидать, игры, в которые мы с Адамом играли, перепугали ее не на шутку. — У тебя есть сигарета?
Я протянул ей папиросу, и она жадно и благодарно затянулась.
— Нет, будешь.
Я знал, что выиграю. Она боялась, но и соблазн был велик. Какой интерес быть посторонним наблюдателем, когда кругом идет война? Кроме того, как я понял, она была в долгу, как в шелку, и успела заложить свои лучшие ювелирные изделия.
Адам фон Рихтер отдал распоряжение направить Х-21 в шпионскую школу. Распоряжение это никто не отменял. Проще всего было направить ее в Антверпен, а по окончании курса откомандировать в Париж.
Может быть, знакомство с доктором Эльспет Шрагмюллер, руководившей школой, окажется полезным для Герши. Эльспет была чудесной, всесторонне одаренной женщиной, Брунгильдой, немецкой Жанной д'Арк, горевшей бестрепетным чистым пламенем. В ее волевые голубые глаза я заглянул лишь однажды. Теперь я понимаю, что мне следовало бы полюбить ее, но я тогда не влюбился. Как и никто другой. Мы, мужчины, трусы. Женщин, достойных нас, мы боимся.
— Нет, Франц, — став сентиментальной и серьезной, сказала Герши. — У меня слишком большое сердце. Я любила французов, англичан и немцев. Любила тебя. Я не могу предать никого из тех, кого любила. Я должна быть верна собственному сердцу!
— Ты никого не предашь, если будешь служить нашему делу, — сказал я сурово. — Мы должны победить. Лишь Pax Germanica[104] может спасти этот разваливающийся Запад, эту так называемую цивилизацию. Настало время. Кроме того, — заметил я холодно, глядя на ее упрямо надутые губы, — у тебя нет иного выбора.
— Я голландская подданная, — задумавшись, ответила Герши. — Я свободна.
— Ха! Ты глубоко заблуждаешься. Свободна? Если не будешь выполнять мои распоряжения, я вынужден буду предать тебя. У меня хватит духу. Это не любовные забавы, а война. Нравится это тебе или нет, но ты агент Х-21, и я могу доказать. — Правой рукой я стал загибать пальцы на левой. — Голландцы приговорят тебя к пожизненному заключению за предательство. Французы посадят на двадцать лет за шпионаж. Немцы убьют как агента, перекинувшегося на сторону противника. Могут привлечь к ответственности и твою дочь.
— Я расскажу правду. Расскажу, как было дело в действительности.
— А кто тебе поверит?
Сдалась Герши удивительно изящно. Точно покладистый ребенок, она даже не стала упрекать меня. Подняв руки, протянула их мне, затем опустила на колени.
— У нас ищут шпионов под каждой кроватью, — невесело усмехнулась она, — а я нашла его в собственной постели.
Я переправил ее через границу под видом Елены, ее служанки. Свою роль она сыграла удивительно талантливо, и лишь позднее я убедился, что, вопреки моему строжайшему приказу, она спрятала свои любимые костюмы под шерстяным бельем.
Нас встретили на вокзале Антверпена и доставили в дом № 10 на улице рю де ля Пепиньер, вернее, привезли к черному ходу дома на рю де л'Армони. Привезли нас в лимузине с зашторенными окнами. Великолепный старинный особняк, расположенный в самом фешенебельном квартале города, несмотря на все предосторожности, обрел зловещую репутацию. Всякого прохожего, проявлявшего излишнюю любознательность, допрашивала полевая жандармерия, но парижские и лондонские агенты подговаривали детишек затевать на улице хитроумные игры, тем временем наблюдая за каждым, кто входил в особняк. Я предупредил Герши, чтобы она не показывала своего лица в ту минуту, когда шла от лимузина к дверям особняка, мгновенно открывшимся перед нею. Выходя из машины, она поцеловала меня дрожащими губами.