Теперь же ей хочется знать, как он ведет себя с Верой. И не ждет ли и ее в будущем одиночество. Одиночество, когда даже тонкая нить боли, связывающая ее с Иньяцио, будет порвана. Одиночество, в котором можно выжить, только если согласиться жить в компании приз-раков.
– Что вы будете делать, после того как молодожены уедут в свадебное путешествие? – спрашивает Мария Кончетта. – Маруцца обмолвилась, что вы собираетесь уехать на несколько дней?
Франка кивает, копается в сумочке, достает мундштук и жестом просит подругу выйти с ней в сад.
– Да. Иньяцио хочет поехать на Лазурный Берег. Ему нужно немного покоя. – Она закуривает сигарету. – Мы все пережили такие ужасные дни, и боюсь, будут еще другие. С нами поедут и Иджеа с Джулией, и свекровь.
Мария Кончетта убирает волосы со лба, оглядывается. Из буфета, где толпятся гости, раздается взрыв смеха и аплодисменты. Винченцо, видимо, сказал что-то смешное.
– Моя мать волнуется, – говорит Мария. – И не только из-за беспорядков в городе… Да ты сама прекрасно знаешь про слухи о положении дома Флорио, и ей не хотелось бы, чтобы сплетни коснулись и Аннины. Она девушка здравомыслящая, выросла в спокойной обстановке, и мать не хочет, чтобы у нее возникли сложности.
– Она права, – сухо ответила Франка. – К тому же достаточно того, чтобы кто-то обронил одно слово здесь, другое там – и вот уже небольшая проблема превращается в стихийное бедствие.
Мария Кончетта встает против нее, смотрит ей в глаза. Они давние подруги и могут быть откровенными друг с другом.
– Знаешь, что ответила на эти слухи моя сестра? – спрашивает она мягко.
– Что?
– Сказала, что, даже если Флорио снова вернутся в дом на виа Матерассаи как бедные продавцы пряностей, ей не важно, она любит Винченцо и хочет быть с ним, несмотря ни на что.
Франка растрогана. Она уже почти забыла, что существует такое сильное, такое чистое чувство. И с той же мыслью Мария Кончетта в душевном порыве берет ее руки в свои и произносит дрожащим голосом:
– Присмотри за ней, Франка, прошу тебя. Она такая молодая и так торопится броситься с головой в омут жизни… Она не знает и не может знать, как тяжело быть женой и матерью. Ей нужна подруга, которая будет рядом и возьмет ее под свою защиту.
Франка обнимает Марию Кончетту, испытывая волнение, сдавливающее горло.
– Она будет мне как сестра. Обещаю тебе, я буду заботиться о ней. Она теперь одна из Флорио. А для нас, Флорио, нет ничего важнее семьи.
– Дон Иньяцио, а эти куда поставить?
Иньяцио поворачивается, смотрит на грузчиков, которые разгружают ящики и мебель, привезенные из конторы Итальянской судоходной компании. Палаццо на пьяцца Марина теперь не в его собственности. Он не сможет больше любоваться ни оживленной виа Кассаро, ни каменной плиткой площади, ни сверкающими вагонами трамваев. И, быть может, больше никогда не услышит скрипов и не увидит, как расходятся трещины в стенах.
Немного времени потребовалось Луиджи Луццатти, новому премьер-министру, но старой лисе в политических и финансовых вопросах, чтобы уладить дела. В июне 1910 года он поручил только что созданному предприятию в Риме, Национальному обществу морских услуг, исполнение правительственных заказов. И это общество выкупило большинство кораблей Флорио. Еще какое-то время Иньяцио оставался на посту заместителя председателя совета директоров «Генерального пароходства» и вместе с Винченцо присутствовал на судьбоносном собрании 25 апреля 1911 года в Риме, когда было решено, что головное отделение компании разместится в Генуе.
Но это ничего не меняло: Флорио больше не имели отношения к Итальянской судоходной компании «Генеральное пароходство».
Вместе с Винченцо Иньяцио открыл Общество защиты морского права. Небольшое дело, но для него это шанс оставаться в той области, в которой – приходилось это признать – он теперь мало что значил или даже совсем ничего. Иньяцио арендовал кабинет на виа Рома. Более светлый и современный, с чудесным видом на новые здания, которые частично потеснили исторический центр города, все еще одержимого манией переустройства.
Иньяцио кивком просит рабочих подняться за ним по лестнице, указывает на две просторные смежные комнаты.
– Сюда низкую мебель, картины и рабочий стол моего отца. В ту комнату – книжные и сейфовые шкафы.
– Все-таки ты его забрал…
От голоса Винченцо Иньяцио вздрогивает. В соломенной шляпе и льняном костюме, брат подходит к нему и указывает кончиком трости на тяжелый стол из красного дерева, который несут грузчики.
– Не мог же я его там оставить, – бурчит Иньяцио.
– Я не питаю особой любви к этой рухляди и семейным традициям, но, если вдуматься, ты прав. – Винченцо косится на брата. – Не расстраивайся. Подумай лучше, что у нас будет меньше забот, и мы снова поднимемся благодаря договору о тоннаре.
– Надеюсь, – отвечает Иньяцио.
Винченцо не поймет, Иньяцио его знает. Он весь в будущем и никогда не ощущал связи с прошлым. Скорее всего, он даже не подумал бы, что оставить стол отца и деда чужому человеку значило бы оскорбить имя Флорио. И, вероятно, он с трудом представляет себе последствия разрыва их отношений с «Генеральным пароходством». Со временем Иньяцио придется попрощаться с литейным заводом «Оретеа», который дед Винченцо создал наперекор общему мнению и в котором были отлиты из чугуна несколько красивейших статуй, украшающих Палермо. И ему придется продать док: несколько палермских депутатов предпринимают шаги, чтобы заключить договор с Аттилио Одеро, владельцем судостроительной верфи. Кажется, договор предусматривает, что рабочие будут переведены на другие работы, а это значит, что не должно быть много увольнений, но в это никто не верит: у Одеро полно своих интересов и представительства новой компании располагаются в Риме, Генуе, Триесте. Повсюду, только не в Палермо. Всё прибрали к рукам люди с Севера, в основном лигурийцы. Да, Иньяцио знает, чем все закончится, и знают палермитанцы, которые смотрят теперь на него волком и не расступаются, чтобы уступить дорогу.
Иньяцио поворачивается к брату. Они одни в комнате, переполненной коробками и мебелью.
– Ты… ты тоже считаешь, что во всем виноват только я? – спрашивает.
– И да и нет, – отвечает Винченцо без злости и упрека. – Слишком много всего тебе противостояло, а ты этого не учел. Ты пытался удержаться на плаву, но не всегда мог… справиться с обстоятельствами.
Винченцо не осмеливается упомянуть другие ошибки. К тому же какой смысл попрекать брата за безумные расходы, королевские подарки, постоянные путешествия, роскошные приемы? В конце концов, и у него самого всегда было все, чего бы он ни пожелал, будь то автомобили или женщины. Но с Анниной все изменится, думает он. Научусь ценить простые вещи, без изысков… Он улыбается от этой мысли и замечает, что брат ставит на стол фотографию Беби-Боя в серебряной рамке. И у него сжимается сердце. Я всегда считал себя смелым, потому что не боюсь ездить на автомобиле или летать на аэроплане, думает он. Но настоящая смелость – это каждый день жить с непроходящей душевной болью и не опускать при этом рук. Мы с Анниной поможем тебе пережить твое горе, брат мой. Потому что узы дружбы куда сильнее кровных. Мы в этом никогда не признаемся, потому что мы мужчины, а мужчины не всё друг другу поверяют. Но так и будет.
Винченцо подходит к Иньяцио, кладет руку ему на плечо.
– Мы все сделаем, чтобы выстоять, – говорит он. – И сделаем это вместе.
Иньяцио бежит по коридорам Квиринальского дворца, не замечая охраны, которая пытается его остановить. Приказчик в ливрее знаком просит пропустить его, так как речь идет об очень деликатном деле.
Трагическом на самом деле. Ибо несчастье обрушилось на Ромуальдо Тригону, старого друга Иньяцио, почти брата. Его жена Джулия была убита в римском пансионе третьего разряда «Ребеккино» лейтенантом кавалерии, палермитанским бароном Винченцо Патерно дель Куньо.
Как такое возможно? – спрашивает про себя потрясенный Иньяцио, тяжело дыша. Как?
И не может найти ответа.
Но как и когда началась эта история, он прекрасно знает.
Почти два года назад, в августе 1909 года, во время приема на «Вилле Иджеа». Именно там познакомились Джулия и Винченцо. Брошенная и нежеланная чужая жена стала предметом внимания отпрыска благородной и не слишком богатой семьи. Завязались определенного рода отношения, которые принято прятать от людских глаз, удерживая в тайне.
И все же они сделались публичным достоянием. Джулия покинула дом мужа и продала часть своего имущества, чтобы содержать любовника. Была запущена законная процедура раздельного проживания супругов. Семья Таска ди Куто и семья Тригона оказались в центре скандала.
Франка попыталась образумить Джулию, напомнив ей, что своим поступком она приговаривала дочерей Клементину и Джованну к пожизненному стыду, к несмываемому общественному осуждению. Однако подруга не желала слышать ее разумных доводов. Если бы она и оставила Винченцо, ответила Джулия, то все равно никогда не вернулась бы к Ромуальдо. Назвала его волокитой, транжирой и трусом, неспособным принять на себя ответственность за семью.
Иньяцио со своей стороны пожелал объясниться с Винченцо Патерно и благодаря многочисленным родственникам и знакомствам в высшем палермском обществе довольно быстро отыскал его и вызвал на разговор. Патерно дель Куньо оказался харизматичным молодым человеком, но высокомерным и грубым, он даже обвинил Иньяцио в том, что тот сам был не прочь приударить за Джулией. Он не скрывал своего интереса к богатству любовницы, ибо по уши погряз в карточных долгах. Внутри у Иньяцио все кипело, в ход пошли тяжелые слова. Еще чуть-чуть, и дело дошло бы до рукоприкладства.
Иньяцио задыхается, но больше от горя, которое давит на грудь, чем от быстрой ходьбы. Он мог сделать больше, говорит он себе.