И тогда Франка смеется. Смеется раскатисто, долго, прикрыв рот обеими руками.
– Боже мой, какие смешные вы, мужчины! – восклицает она, наконец отсмеявшись.
Иньяцио испуганно смотрит на нее. Не лишилась ли его жена рассудка?
Франка встряхивает головой. Она уже не смеется, но улыбается, и в ее улыбке горечь и недоверие находятся в идеальном соотношении.
– Дуэль на шпагах, как в каком-нибудь романе для горничных. И Джиберто, который решил защитить свою честь после… Сколько времени вы уже вместе? Четыре года? – Она смотрит на руки, теребит обручальное кольцо. – Если бы я вызывала на дуэль каждую женщину, с которой ты имел отношения, половина наших знакомых была бы убита или ранена… Или убили бы меня. Только мужчины могут вести себя так глупо.
Иньяцио продолжает таращить на нее глаза.
– Что… ты такое говоришь?
– Я говорю, что ты, возможно, не помнишь, сколько у тебя было женщин, но я помню. Тех, про которых я узнавала из слухов, во всяком случае. Мне пришлось научиться улыбаться, пожимать плечами, как будто это в порядке вещей, что у моего мужа любовные интрижки следуют одна за другой. Десятками. И знаешь что? – Франка поднимает на Иньяцио глаза, ее зеленые глаза сейчас ясные, почти спокойные. – Я так часто делала вид, что мне это не важно, что в конце концов мне и правда это стало не важно.
Иньяцио подходит к столику, берет коньяк, наливает себе рюмку.
– При этом я всегда возвращался к тебе.
– Потому что некуда было идти.
– Не говори глупостей, ты всегда была моей опорой.
Франка встает, подходит к нему.
– Хватит лгать, Иньяцио. Можешь дурачить кого угодно, только не меня. Я слишком устала от всего этого. Я была наивной девушкой, когда выходила за тебя замуж. Наверное, и ты был полон надежд… Знаешь, я скучаю по той молодой женщине, уверенной, что ее единственное предназначение – находиться рядом со своим мужем и любить его во что бы то ни стало. Сколько я боролась и терпела, чтобы чувствовать себя достойной тебя, твоего имени… чтобы быть Флорио.
В голосе – металл, которого раньше никогда не было.
– Франка…
– Ты никогда не посвящал меня в свои дела, никогда не рассказывал, что обсуждаешь со своими политическими соратниками в Риме или в Палермо. Долгие годы мне казалось, что так и должно быть, к тому же я не знала женщин, которых бы мужья посвящали в свои дела. Я была твоей женой, и на мне лежали другие социальные обязанности, женщине моего положения было не до́лжно интересоваться такими вещами. Но теперь… – Она медлит, очевидно, последующие слова даются ей тяжело. – Теперь я знаю, что с Верой ты делишься всем. Нет, не отрицай, я знаю, это она советовала, как тебе поступить в том или ином случае. Даже Винченцо подтвердил.
Иньяцио не находит что ответить. Как объяснить свои чувства, когда он сам ничего не понимает. Как сказать ей, что она дорога ему, потому что является самой лучшей и важной частью его жизни, потому что вместе они были хозяевами мира, но под конец их жизнь скукожилась, свернулась, как горящая бумага. Как признаться, что, оглядываясь назад, он видит только грандиозные праздники, путешествия, оказавшиеся на деле бегством, видит безличные женские тела, деньги, выброшенные на ветер в поисках удовольствий столь же сильных, сколь и мимолетных. И как объяснить, что, когда он смотрит в будущее, он видит лишь неотвратимый закат – старость и разорение.
Он молчит. Потому что сказать ей все это означало бы облечь в плоть и кровь невыносимую для обоих реальность: отсутствие наследника дома Флорио. Его имя, имя его дяди, мужчины «честного и смелого», как говорил отец, исчезнет вместе с ним. Некому будет подарить кольцо, которое он носит под обручальным. Он возлагал надежды на рождение племянника, но после смерти Аннины больше года назад Винченцо стал еще более раздражительным и нетерпимым. Нет, никого нет и никогда не будет…
Франка замечает, что Иньяцио крутит фамильное кольцо. Ей знаком этот жест, говорящий о неловкости, страдании, беспокойстве.
– Я знаю, что ты винишь меня, – произносит она.
– В чем? – Иньяцио не смотрит на нее, впивается взглядом в стену дома напротив, видную через приоткрытое окно.
– В том, что я родила тебе только одного мальчика. Всего одного.
Он вздыхает больше от досады, чем от грусти.
– Я тебя ни в чем не виню. У нас был сын, и его забрал Господь. В наказание за что-то.
– Даже твоя мать не сказала бы ничего подобного.
Чувство вины снова сдавливает ему грудь. Потому что в самые черные моменты жизни он именно так и думал, что Господь наказывает его. За его постоянные безрассудные поступки и измены, в которые превратилась его жизнь. Но, по сути, какое это имеет значение? Даже если бы у него был наследник, что бы он ему оставил? Только долги на пепелище.
– Я ни разу не сдалась, ты сам знаешь… Я всегда была… я была верной женой.
Иньяцио больше не может сдерживаться, хочет излить тоску, освободиться от давящего груза.
– Да прекрати ты уже, наконец! – взрывается он. – Почему ты не упоминаешь мужчин, которые ездят за тобой по всей Италии, сходят по тебе с ума, начиная с д’Аннунцио и того маркиза, забрасывающего тебя цветами, и заканчивая Энрико Карузо, имевшего глупость заключить контракт с Театром Массимо, о котором еще никто не знал. Я знаю, что он до сих пор тебе пишет… Сколько лет прошло? Десять, пятнадцать?
Франка протестующе взмахивает руками.
– Нелепо обвинять меня, ты прекрасно это знаешь. Меня многие пытаются обольстить, но еще никто никогда не позволил себе пойти дальше слов. Потому что я никогда не дала ни повода, ни возможности. Я всегда жила только ради тебя. Но что с того, если всегда находилась какая-нибудь женщина лучше меня, более желанная, более привлекательная. Будешь это отрицать?
Иньяцио молча смотрит на нее. В его взгляде читаются злость и стыд.
Я всегда жила только ради тебя.
Идеальная жена. Красавица. Владеющая собой в любой ситуации. Раскованная, но сдержанная. Блестящая собеседница, находчивая, умная. Страстная поклонница музыки и искусства. Прекрасная хозяйка дома. Никто не может соперничать с ней в элегантности. Не его ли это заслуга, что из скромной девятнадцатилетней девушки она превратилась в эффектную взыскательную даму, которую он видит перед собой? Ему нужна была жена, которой можно было хвалиться, – трофей на зависть другим мужчинам. Он никогда не видел в жене союзницу, подругу сердца.
Каким же слепым он был, каким инфантильным…
Он понимает это только сейчас, когда нашел в другом месте то, в чем по-настоящему нуждался.
– Я…
Она опускает взгляд на свои руки, тихо плачет.
Встает перед ним.
– Что в Вере есть такого, чего нет во мне? – спрашивает она наконец еле слышно.
– Франка… – Иньяцио вытирает ей слезы тыльной стороной ладони. – Вы – разные. Она…
– Что такого она дает тебе, чего я не смогла дать тебе за все эти годы?
В этот момент Франка предстает в роли и судьи и присяжных одновременно, и Иньяцио не в состоянии этого вынести. Он отходит, повернувшись к ней спиной.
– В ней есть все то, чего в тебе уже нет, – отвечает он. Восторженность, страстность, жизнерадостность. – Она нашла место для меня в своей жизни. Ты же вычеркнула меня отовсюду. Находишь любое оправдание, лишь бы быть подальше от меня: карточные вечера, путешествия с подругами…
Франка бледнеет.
– Ты упрекаешь меня в том, что меня нет рядом с тобой?
– С тех пор как начались проблемы, ты… исчезла. Тебя не было. А Вера была. Вот в чем разница.
– Но ты меня ни разу не попросил.
– Ты моя жена. Я ничего не должен у тебя просить.
Франка пошатывается от потрясения.
Она посвятила ему всю свою жизнь, а ему этого оказалось мало. Он упрекает ее в том, что она не сделала больше. Как так? Она прощала его постоянные измены, достойно выдержала столкновения с целым миром после смерти своих детей, во всем поддерживала его… И всего этого ему мало. Франка вдруг понимает, что, возможно, когда-то Иньяцио и хотел, чтобы она отказалась от себя, сделалась невидимой и ждала, пока он не позовет ее тогда, когда захочется ему. Но после того как он познакомился с Верой, он понял, что любовь строится не на подчинении одного другому, а на равноправии, взаимном согласии.
Иньяцио наконец повзрослел. И это произошло после того, как он отодвинул в сторону ее и все, что было между ними.
Оказывается, он тоже умеет любить по-настоящему, говорит она себе, скорее с удивлением, чем с огорчением. И любит не меня.
– Я поняла, мне нечего больше добавить. – Франка выпрямляет спину, поднимает голову. Гордость и достоинство – единственное, что никто никогда не сможет у нее отнять. – Я остановилась в «Гранд Отеле». Ты найдешь меня там, – говорит она ему, вставая. Берет манто.
Иньяцио не останавливает ее. Уронив руки вдоль тела, наблюдает за ней, рассматривает ее лицо, по которому невозможно понять, какую боль она переживает.
Боль, которую она заглушила, на которую не обращает внимания, о которой молчала слишком долго. Боль, сжигающую теперь и его тоже, разъедающую, как кислота.
Они останутся супругами в глазах света, но будут проживать каждый свою жизнь. Будут делить стол, но не постель. И никогда не вернутся в прошлое.
– Я дам тебе знать, – говорит он, но Франка уже закрывает за собой дверь.
Она спускается по лестнице, держась за перила трясущимися руками.
Лед, сковавший ее внутри много лет назад – после смерти детей, а может, и раньше, – превратился вдруг в огненную лаву. Она чувствует нестерпимый жар, который расходится широкими волнами, нарастает. Ей кажется, она больше не может дышать. Она опускается на ступеньку, рукой подпирает лоб и дышит ртом, пережидая острый приступ головокружения.
Что у меня осталось?
Иджеа и Джулия, конечно. А что еще?
Мысли теряются, ускользают. Слезы, которые только что выступили на глазах, высыхают.