Вы думаете только о вещах, а я думаю о том, что эти вещи скоро не будут мне принадлежать, хотя раньше они были неотъемлемой частью моей жизни, жизни Иньяцио, наших детей, этой семьи – они могут много о нас рассказать. Уже и любовь угасла, оставив мне только горькие морщины. Знаете ли вы, что значит по-настоящему чувствовать себя любимой? Надеяться, что тебя любят? Чувствовать себя бесконечно одинокой?
Но она так и стоит молча. Потому что, несмотря ни на что, она все еще донна Франка Флорио. И может выйти в мир только с одним выражением на лице – с выражением гордости.
Наконец три женщины снова садятся в автомобиль и возвращаются на «Виллу Иджеа». Чем дальше Франка отъезжает от этого дома, в котором она все же была счастлива, тем легче становится у нее на сердце. Через несколько дней она с дочерьми вернется в Рим. Палермо со своим тусклым, холодным светом будет далеко, и она покончит с воспоминаниями.
Она еще не знает, что всего через несколько лет не останется и воспоминаний об этой вилле и ее саде: все окажется в руках конторы по недвижимости, которая разделит сад на участки, расчистит их и построит новые дома прямо там, где были вольер и маленькая часовня в неоклассическом стиле, там, где были аллеи, по обеим сторонам которых располагались розарии и росли тропические растения, где играли ее дети и носился Винченцо со своими машинками.
Она не услышит жужжания пил, режущих вековые деревья, не вздрогнет от ударов топоров, рубящих стволы юк и драцен, не увидит ни выкорчеванных живых изгородей, ни пламени, поглотившего вьюны, сорванные с беседок.
От этого пышного сада останется совсем немного: две пальмы на небольшом клочке земли, на которые выходят окна клиники; клумба на месте маленького зала, выходящего в сад; оливковое дерево, особенно дорогое сенатору Иньяцио, у входа, на забетонированной парковке.
Вокруг маленькой виллы, спроектированной архитектором Базиле, где Винченцо с Анниной любили друг друга, сохранится небольшая зеленая лужайка. Кто-то попытается поджечь этот сказочный домик, чтобы на его месте построить очередную уродливую башню из стекла и бетона. Однако судьба распорядится иначе.
Впрочем, это уже другая история.
Небо ослепительно голубого цвета в 1918 году стало неожиданным подарком после череды дождливых дней. Фронт на реке Пьяве находится в нескольких километрах от госпиталя: полосы дыма тянутся столбами, облака мешают обзору и заслоняют горизонт. Итальянские и австрийские пушки молчат – знак того, что армии готовятся к бою. Скоро гаубицы снова загремят, и солдаты покинут окопы, для того чтобы завоевать кусок земли ценой десятков, сотен убитых. Страх умереть в штыковой атаке таков, что кто-то намеренно заражается инфекциями или наносит себе увечья, лишь бы не воевать. Так, по крайней мере, рассказывали Иньяцио. И он этому верит.
Карета «Скорой помощи», с Иньяцио за рулем, останавливается на небольшом расстоянии от здания, окруженного палатками с красным крестом. Это ферма, переделанная в полевой госпиталь с походными койками вдоль стен, на которых лежат мужчины, одни – перевязанные, другие – в ожидании лечения, третьи – умирающие или мертвые.
Иньяцио осторожно идет по грязной дорожке, усеянной темными пятнами, которые он уже научился различать. Ему говорили, что кровь на войне одного цвета, но это неправда: темно-красное пятно – кровь из раны, черное – трупная кровь.
Из палаток отвратительно пахнет йодом, доносятся проклятия, крики, стоны. Он идет дальше, доходит до палатки, примыкающей к сараям, бывшим коровникам, судя по всему. Входит. Ощущение, что в палатке только женщины в белом: монахини и медсестры. И раненые кажутся более спокойными. Однако, если приглядеться, можно прийти в ужас: здесь лежат одни калеки, у кого-то взрывом гранаты обезображено лицо.
Склоненная над койкой женщина разгибается, видит его и поднимает руку в знак приветствия. Затем, вытерев руки о передник, подходит.
– Я не ждала тебя так скоро.
Война не пощадила и Веру Арривабене: если от усталости и темных кругов под глазами есть способ избавиться, то никак нельзя выпрямить сгорбленную спину и убрать глубокие морщины вокруг рта.
Иньяцио проводит по ее спине грязной рукой.
– Мне надо было увидеть тебя. Кажется, атаки учащаются.
Вера гладит его по плечу.
– Да уж. К нам поступают десятки парней. Бедняги. Как у тебя дела?
– Потихоньку.
Кивком головы он просит ее выйти. Они садятся на скамейку рядом с полуразрушенной стеной, и Иньяцио закуривает сигарету. Руки слегка трясутся.
– Из Палермо приходят неутешительные новости. То немногое, что еще остается от дома Флорио, похоже на злую шутку провидения. Мне удалось заплатить Альбанези за ремонтные работы, выполненные в Оливуцце и на «Вилле Иджеа», и наконец закрыть этот давний вопрос. И мы оставили Линча на посту управляющего до апреля 1926 года. За соответствующее жалованье, разумеется. – Он делает паузу, смотрит на Веру, гладит ее по щеке. – Извини меня. Я свалил на тебя свои заботы, как обычно, и даже не спросил, как ты.
Она наклоняет голову.
– Вчера я помогала одному несчастному мужчине, у которого оторвало ноги, крестьянину из Фрозиноне… Он умер у меня на руках. Беспокоился, что некому будет работать на ферме, так как его сына призвали на войну, а у жены и дочери, понятно, не хватит сил тащить плуг. Страшно было смотреть, с каким отчаянием он схватился за меня. А я не могла ему дать даже чуть-чуть морфина…
– Представляю… – Иньяцио глубоко дышит. – То, что происходит, не поддается никакой логике. Мобилизуют парней призыва девяносто девятого года, совсем детей. – Он устремляет взгляд вдаль. – Я боюсь за Манфреди, сына Джулии. Сейчас он в Версале, служит офицером в комитете постоянной международной коалиции, но знаю, что он горит желанием вернуться на фронт. А другой сын, Иньяцио…
– Вы что-нибудь узнали?
– Уже три месяца прошло с тех пор, как пропал его самолет. Сначала нам сказали, что он находится в Швейцарии, затем, что в плену в Германии… У меня плохие предчувствия.
– А твой брат Винченцо?
Иньяцио делает глубокую затяжку.
– Он недалеко отсюда, во всяком случае, я так думаю. Написал мне, что продолжает совершенствовать свой грузовой автомобиль, хотя он запущен в производство уже два года назад. Я видел несколько моделей. И правда, грузовик забирается на такие крутые вьючные тропы, что не знаю, на чем другом туда можно было бы проехать. Как же ему везет! Винченцо достаточно разводного английского ключа и нескольких крепежных болтов, чтобы забыть обо всем на свете.
Вера обхватывает его лицо руками, целует.
– Я ужасный человек, раз чувствую себя счастливой с тобой здесь сейчас?
– Нет, ты восхитительная!
Иньяцио убирает с ее лба прядь волос, выбившуюся из-под чепца. Даже если она выглядит уставшей и изможденной, Вера все равно остается для него самой красивой. Даже если в ее глазах появилось несвойственное ей отчаяние. Даже если эти морщины никогда больше не разгладятся.
– Ты смелая женщина и не боишься противостоять этому безумному миру.
Вера обхватывает его руками, и они долго сидят молча, обнявшись.
Но мысли Иньяцио уносятся к Франке. Он не видит дочерей месяцами, но рад, что они с ней, в безопасности. Сама Франка, Иньяцио быстро это понял, решила держаться подальше от этой смертельной бури. Разумеется, она участвует в комитетах гуманитарной помощи и в сборе средств для солдат, но она даже не представляет себе, каково это – везти в машине окровавленных раненых мужчин, каждый день видеть разрушенные дома и деревни, вздрагивать от каждого взрыва.
Иньяцио пробовал описать ей все это в нескольких письмах, найти в ней понимание, но Франку уже можно сравнить с роялем без педалей, неспособным воспроизводить звуки, которые бы отзывались в глубине души. Ее как будто ничто больше не трогает, чувства в ней угасли, притупились. Смерть детей и потеря дома для нее не только травма, но и незаживающая рана, которую она постоянно посыпает солью, чтобы убедиться, что ее боль сильнее любой чужой. Она только об этом и думает.
Страдания эгоистичны и не признают сравнений. Им ведома лишь опустошенность, которые они навязывают сердцу, приютившему их в себе.
Вот что отдаляет их друг от друга, снова и опять.
– Флорио!
– Здесь!
Винченцо высовывается из-под грузовика, который он чинит, вскакивает и пробирается, расталкивая всех локтями, вперед, к почтальону. С тех пор как умерла мать, он получает мало писем и удивлен при виде аж трех конвертов.
Взвесив письма на ладони, он ищет спокойное место, чтобы прочитать их, и находит такое в углу мастерской. Одно от брата, другое от французской модели, с которой он познакомился в Париже два года назад, Люси Анри. Случайная романтическая история, которая, возможно, перерастает во что-то более серьезное… Сейчас не время думать об этом, говорит он себе, откладывая в сторону конверт. Третье – от сестры Джулии.
Иньяцио оповещает его о делах, которыми занимается Линч. Завод по выпуску гидросамолетов, созданный Дюкро в Монделло, в котором есть и его доля, наконец начал приносить доход. Винченцо улыбается, довольный, что его идея оказалась продуктивной. Пробегает глазами строчки, где Иньяцио объясняет ему, что из Оливуццы все вывезли и мебель, которую он захочет взять себе, находится на складах в Аренелле. Ощутив укол совести, он думает о том, каких сил стоило Франке выбрать, что оставить, а что продать, но у него самого никогда не хватило бы духу этого сделать. Когда закончится война – потому что она обязательно закончится, твердит он себе уже давно, – он окончательно переедет на виа Катания. В новый дом, с новой историей. Без воспоминаний, без боли.
Потому что порой прошлое – это проклятие, неподъемный камень на сердце, который никаким усилием воли не сбросить.
Об этом он размышляет, открывая письмо от сестры. Почерк Джулии мелкий и острый, и бумага странно распухшая. Он начинает читать, сначала невнимательно, потом быстро и, наконец, перечитывает еще раз.