ату, открывает ящик, вытаскивает оттуда несколько банкнот. И тут у нее рождается идея. Она останавливается, обдумывает ее, кивает сама себе. Берет бумагу, ручку и пишет несколько строк. Кладет деньги и записку в конверт и быстрым шагом возвращается назад.
– Я не могу взять тебя обратно, Диодата, не могу, поверь мне. Но держи это, – говорит она ей, протягивая конверт. – Здесь немного денег вместе с запиской для моего деверя Винченцо. Ты сказала, что уехала бы в Америку, да? Так вот, иди к нему на виа Рома, скажи, что ты от меня. Я написала ему, чтобы он, по возможности, достал тебе билет на следующий корабль.
Диодата недоверчиво берет конверт. И заливается слезами.
– О, донна Франка, спасибо! Я всегда знала, что вы святая женщина!
Она подходит ближе, собираясь поцеловать руку, но та отстраняется.
– Ну что ты, что ты, не стоит меня благодарить за такую малость.
Диодата смотрит на нее, вытирает глаза, полные благодарности, что ставит Франку в еще более неловкое положение.
– Я никогда вас не забуду, – говорит она ей. – В моих молитвах будете всегда и вы, и ваши дети, как живые, так и ангелы. Вы всегда были добры ко мне и сейчас меня не оставили.
Франка хватается за ручку двери.
– Поспеши на виа Рома, – повторяет она и чуть ли не выталкивает ее за дверь. – Прощай, и удачи тебе, Диодата.
Франка закрывает дверь за Диодатой, продолжающей благодарить и благословлять ее, бежит в ванную комнату, ищет серное мыло. Лихорадочно моет руки до локтя.
Но не только испанка испугала ее, вовсе нет, – бедность, которую она увидела в Диодате, ощущение нечистоты, зыбкости, нищеты, от которых ей захотелось освободиться. От чувства вины и осознания того, что дом Флорио катится к закату. Потому что не только ее жизнь изменилась, отнюдь. К худшему изменились и жизни многих других. И эту ответственность она не в силах принять на себя.
Рим столь же хорош, как и утомителен. А в Париже я словно внутри картины Писарро. Полезно для души приезжать сюда время от времени…
Лучи апрельского солнца добираются до окон зданий на Рю-де-ля-Пэ, и легкие воспоминания, как парусники, кружатся перед глазами Франки: свадебное путешествие, прогулки вдоль Сены с подругами, конные скачки в Гран-Пале, спектакли в Опера́… Ощущение, будто здесь никогда не может случиться ничего плохого, думает она и улыбается, прислушиваясь к спору Иджеа и Джуджу о шляпках, увиденных в «Кафе де Пари», где они обедали. Иджеа не нравится новая мода на ленты и перья, а мода на цветы прошла. Джуджу, напротив, в восторге от них.
Уже два года Франка живет в Риме в апартаментах «Гранд Отеля». И дело не только в том, что этот город может оценить ее статус придворной дамы, – здесь гораздо проще жить: меньше слуг, меньше затрат. И тем не менее в самом начале, когда она возвращалась на несколько дней на «Виллу Иджеа» и сидела близ храма у моря, ей казалось, она слышит, что Палермо зовет ее. Город вновь желал свою королеву с ее веселыми праздниками, вальсами, которые гости танцевали до рассвета, город соскучился по пудингам из дыни от ее французского повара монсу. Но затем этот голос стал тише, пока совсем не исчез. Может, Палермо понял, что, когда счастливое время прошло, остается только надеяться, что у кого-то оно сохранится в воспоминаниях, подумала она про себя.
Единственное, к чему Франка никак не может привыкнуть в Риме, – это к вездесущности политики, к тому, что каждое событие в Италии немедленно и ощутимо откликается в ней. Все, что когда-то доходило до Франки через фильтр газетных статей или чужих рассказов, сейчас, кажется, происходит где-то неподалеку от нее и поэтому вызывает тревогу. Как, например, тот ужасный взрыв в миланском театре «Диана» несколько недель назад, погубивший не менее пятнадцати человек, в том числе ребенка. На следующий день Рим был увешан флагами с траурными лентами, и весь город погрузился в пучину горя. Не говоря уже о забастовках, постоянных стычках между социалистами и фашистами… Не известно, сможет ли этот Бенито Муссолини, который несколько дней назад посетил Габриэле д’Аннунцио в Гардоне-Ривьере, навести порядок в Италии, правильный ли это человек…
– Ты меня слышала, мама? – Подойдя к ней, Иджеа легонько хлопнула ее по руке. – Моя будущая свекровь ждет, чтобы я показала ей свадебное платье, когда оно будет готово. Она хочет удостовериться, подойдут ли к нему семейные драгоценности, которые она собирается мне подарить.
– Да, она и мне вскользь об этом сказала, и еще намекнула, что она предпочла бы итальянское ателье. – Франка пожимает плечами. – Нас, Флорио, всю жизнь обслуживал модный дом «Уорт». Лучше него ничего нет, а для тебя я хочу самого лучшего.
Франка представляет протесты Линча: «Донна Франка, вы обещали мне ограничить расходы!» – и упреки Иньяцио. Но ее это не волнует. Она хочет, чтобы у Иджеа была свадьба, которой не было у нее.
Джулия округляет свои светлые глаза.
– А для меня? – спрашивает она с нескрываемой детской завистью.
– И для тебя, конечно, Джуджу, поэтому мы с тобой пойдем в «Либерти» на бульваре Капуцинок. – Чуть склонившись, она гладит дочь по щеке.
– О, в последний раз я там была с Маруццей. Я по ней соскучилась.
– И я, – вздыхает Франка.
Почти год прошел с тех пор, как Маруцца вышла замуж за графа Галанти, управляющего «Виллой Иджеа». Поздний брак для обоих, удобный союз для нее, чтобы укрыться от невзгод, которые непрестанно валятся на дом Флорио. Когда Маруцца сообщила о своем решении, Франка только кивнула и пробормотала несколько слов поддержки. Дочери же устроили в честь нее большой праздник и долго ее обнимали.
Очаровательные дочери. Два ярких цветка, думает Франка.
Джуджу еще только двенадцать лет, но она уже расцветает. И Иджеа, которой двадцать один, – молодая женщина с очень светлой кожей, нежным лицом и длинными изящными руками. На безымянном пальце левой руки у нее надето кольцо, подаренное герцогом Аверардо Сальвиати по случаю помолвки. Они поженятся через несколько месяцев, 28 октября 1921 года.
Молодые люди познакомились во время каникул в Тоскане, в месте, наполненном воспоминаниями Франки: там она познакомилась с Джованной, и Иньяцио официально попросил у нее руки.
Любовь и грусть на мгновение смешиваются. Она счастлива, что Иджеа нашла аристократа, который так трепетно ее любит. Лучшей партии для своей девочки она и желать не могла, еще и потому, что финансовое положение Флорио со временем только ухудшается. И кроме того, она надеется, что их союз будет отличаться от их с Иньяцио брака. Даст бог, он будет счастливым и они оба проживут жизнь в любви и уважении друг к другу. А почему должно быть иначе? – спрашивает она себя, больше для успокоения. Нет никаких причин для беспокойства.
Они подходят к дверям дома «Уорт» и уже собираются войти, как, откуда ни возьмись, появляется ребенок в матроске и обхватывает ноги Франки.
– Карусель! Я хочу покататься на карусели! – со слезами канючит по-французски малыш, тряся светлыми кудряшками.
Тут же подбегает запыхавшаяся няня, рассыпается в тысячах извинений и в конце концов уносит мальчика, который уже пустился в рев.
Джуджу смеется, но Иджеа замечает грустный взгляд матери. Она была слишком маленькая, когда умерли Джованнуцца и Беби-Бой, но их образы навсегда остались в ее сердце. Она подходит к матери, обнимает ее за плечи.
– Мама… – шепчет.
Франка едва сдерживает слезы.
– Прости меня, я не смогла уберечь тебя и Джуджу от трудностей. Я не была хорошей матерью.
– Не говори так, – отвечает Иджеа. – Ты всегда была рядом с нами. И папа… Он совершил много ошибок, но мы никогда не испытывали недостатка в его любви, – добавляет она спокойным голосом. – Эта… женщина, которая сейчас с ним, никогда не сможет заменить тебя. Сейчас, когда у меня есть Аверардо, мне многое стало понятно. Например, что можно любить двух людей сразу, но разной любовью. Папа, возможно, нуждается в вас обеих.
– Нет, – со злостью шепчет Франка, поднимая голову. В ее груди как будто расходится трещина, через которую наружу вырывается струйка боли. – Отданная кому-то еще, любовь между мужчиной и женщиной разбивается на мелкие осколки. Я посвятила ему всю себя, а он… он не знает, что такое любовь. Потому что у него никогда не хватало сил взять на себя заботу обо мне. Он не знал, как это делается, не смог понять, что иногда нужно отказаться от чего-то своего, чтобы позволить другому быть счастливым. Хотя моя любовь к нему не исчезла, ведь он мой муж и ваш отец, но…
Иджеа распрямляется, смотрит матери в глаза, сжимает ей руку.
– Но вы всегда будете рядом друг с другом. И это единственное, что на самом деле важно.
Винченцо глубоко вдыхает теплый парижский воздух. Улыбается, переводит взгляд на женщину, идущую рядом с ним, и чмокает ее в лоб. Она смеется звонким смехом, живым.
Черные волосы, темные глаза, идеальной формы нос – лицо выдает ее свободную, жизнерадостную натуру.
Винченцо до сих пор не верит, что нашел женщину, которой нравится быть с ним, несмотря на его постоянные перепады настроения. Люси Анри случайно вошла в его жизнь, но совсем не случайно в ней осталась. Их отношения выдержали испытание войной, и теперь они живут вместе между Парижем и Палермо.
Люси отвечает на его взгляд, прижимается к нему.
– Думаешь, твоя невестка рада будет меня видеть? В прошлый раз, мне показалось, она встретила меня без особого удовольствия.
Винченцо пожимает плечами, покручивая трость из черного дерева с серебряным набалдашником.
– Что ж, это ее проблема. Я хочу повидать своих племянниц, а ты моя подружка. Ничего, что я так тебя называю?
– У меня есть внебрачная дочь. Я встречалась с разными мужчинами. Сейчас живу с тобой, не замужем. На Сицилии меня назвали бы по-другому, но мне все равно.
Винченцо кладет на ее руку свою. Они останавливаются посреди дороги. Он гладит ее по щеке и тихо говорит: