В этом непрекращающемся шторме последним бастионом остается Карло Линч. Вездесущий, упорный, неутомимый, он с упрямой настойчивостью продолжает требовать ограничить расходы: «Они все еще слишком большие!» – особенно расходы Франки, и время от времени припоминает свадьбу Иджеа, хотя с тех пор прошло уже четыре года.
– Это же чистое самоубийство! Платья, драгоценности, целых три приема! Вот если бы перестать так сорить деньгами… – безнадежно восклицает он в моменты, когда особенно тяжело.
И все-таки Линча нельзя назвать бесчувственным человеком: свою работу по спасению того, что осталось от дома Флорио, он выполняет с самоотверженностью, правда, достойной лучшего применения. Злые языки поговаривают, что у него тоже есть свой экономический интерес и что некоторые принятые им решения могли бы быть более осмотрительными. Но что есть, то есть. Он до сих пор сохраняет надежду на лучшее, а вместе с ним и Иньяцио.
Недолгое время у этой надежды было три имени: «Иньяцио Флорио», «Винченцо Флорио» и «Джованна Флорио».
Пришлось непросто, но в конце концов Коммерческий банк одобрил Флорио кредит на покупку трех английских кораблей, предназначенных для транзитной торговли. Иньяцио даже загорелся идеей один из них, «Джованну Флорио», пустить по маршруту Средиземноморье – Балтимор. Но любое его амбициозное начинание наталкивалось на упадок итальянской торговли, усугубленной огромными издержками и постоянно уменьшающимися доходами. Всего через несколько лет три заброшенных корабля будут стоять в порту Палермо – печальный знак очередной несбывшейся мечты, – пока капитан из Пьяно-ди-Сорренто, Акилле Лауро, не зафрахтует их за смешную сумму и не построит благодаря им в том числе свою судостроительную империю.
Еще один всплеск, еще одна надежда: после многомесячных переговоров с министерством Торговых морских путей в декабре 1925 года в Риме родилось «Итальянское навигационное общество Флорио», которому отдали несколько маршрутов в Тирренском море. Иньяцио не желает покидать море, зная, что именно с ним связано имя Флорио. Однако всем занимается Линч, он побеждает недоверие министерства и управляет сделкой. Иньяцио же ввязывается в другое предприятие и уезжает на Канарские острова с намерением построить там тоннару, чтобы перехватывать тунца, прежде чем он выйдет в Средиземное море.
Из всех безумных идей, которые у тебя были, эта самая безумная, думает Франка с усмешкой, читая письмо, которое только что получила от мужа. Она сидит в спальне своей небольшой, элегантной римской виллы на виа Сичилия, немного напоминающей «Виллу Иджеа». Сюда же переехала сохранившаяся мебель Дюкро и множество ценных предметов из Оливуццы: бокалы из Богемии, например, и столовые сервизы из Саксонии. Пышные приемы стали далеким воспоминанием, но ужин в доме Франки Флорио по-прежнему остается образцовым светским мероприятием.
В письме Иньяцио не так много радостных новостей: промысел тунца сокращается, но он рассчитывает на сардинские банки, где собирается занять немного денег на оборудование и рабочих. К нему приехали Винченцо и Люси. Они арендовали небольшой домик и живут без роскоши, довольствуясь малым, совсем как местные жители. Фотоснимки, вложенные в письмо, не такие мрачные, как раньше: на одной Иньяцио и Винченцо запечатлены вместе на кровати, на другой Иньяцио сидит в кресле, на третьей Люси готовит на кухне. На остальных – рыбаки за ловлей рыбы, внутренние помещения тоннары, хибары рыбаков, пляж на закате…
Франка отбрасывает в сторону снимки, с досадой фыркает. Ни разу за все время Иньяцио не предложил ей приехать к нему, даже на несколько недель. Тем, кто спрашивал, почему она до сих пор у него не побывала, она отвечала, что эти острова слишком отсталые и примитивные, не для Джуджу… «К тому же, – заканчивала она, улыбнувшись, – для кого бы я организовывала званые обеды в таком диком месте?»
Ложь.
Ее нет ни на одной фотографии, но Франка уверена, что Вера с ним. Она угадывает ее присутствие, чувствует ее даже на расстоянии. Иньяцио может уехать за тысячи километров, но она все равно видит, читает правду между строк. Этому ее научила боль.
– Пришло письмо от папы? Можно прочитать?
Светловолосая и быстроногая, Джулия ворвалась в комнату, как порыв весеннего ветра. Франка с улыбкой подает ей листок. Какая красивая ее Джулия. Прелестная шестнадцатилетняя девушка. Иджеа обладает изящной классической красотой, а Джулия восхищает своим жизнелюбием и очарованием, как ее отец, к которому она очень привязана.
Джулия читает вслух письмо и радостно вскрикивает, узнав, что отец скоро приедет в Рим по делам. В этот момент заглядывает в дверь горничная:
– Синьор Линч, синьора.
Удивившись, Франка встает из-за туалетного столика.
– Линч? С чего это вдруг…
Джулия пожимает плечами.
– Может, принес документы для папы, раз он должен скоро приехать, – неуверенно произносит она и идет с матерью в гостиную, куда мажордом проводил гостя.
Однако Франка останавливает ее у порога. Линч часто приносит плохие новости, и ей не хочется тревожить дочь.
– Джулия, дорогая, пойди проверь, готовит ли повар парфе из фуагра к ужину, – говорит она.
Слегка расстроенная, Джулия уходит на кухню.
Карло Линч стоит, не сняв пальто, давая понять, что он ненадолго, спешит.
– Добрый день, синьора Франка. Простите, что пришел без предупреждения, но мне необходимо с вами переговорить.
Она знаком приглашает его присесть и садится сама.
– Со мной? – спрашивает. – Конечно, слушаю вас, – говорит она после того, как мажордом закрывает за собой дверь.
– Я к вам на пять минут и… боюсь, с неприятными известиями, – начинает Линч, сморщив лоб. – Должен напомнить вам, что ваши выходы в свет слишком часты, и…
– Как же я устала, вечно одно и то же! – перебивает его Франка с явным раздражением. Она смотрит на ковер, который когда-то украшал зал виллы в Оливуцце. – Мы урезали уже все что можно и даже попросили отсрочку платежа за ремонт этого дома в ожидании денег от долевого участия в навигационном обществе.
– Но здесь у вас работает девять человек, а вы могли бы обойтись и пятью. Я не говорю о ваших игорных долгах и постоянных путешествиях. В отсутствие вашего мужа, к сожалению, приходится мне просить вас быть более… сдержанной.
Щеки Франки вспыхивают от возмущения.
– Что вы себе позволяете? Мой муж никогда не указывал, что мне делать, а вы только что…
– Я не закончил, синьора.
Франка поправляет складки юбки и поднимает взгляд на Линча.
– Призываю вас к здравому смыслу. Недостаточно просто ограничить расходы в Риме, вы должны вернуться жить в Палермо.
– Что? – Голос Франки как ниточка, которая вот-вот оборвется.
– Возвращайтесь домой. Там вы присмотрите за тем, что еще находится в вашей собственности, сможете помочь вашей семье…
Франка молча в течение нескольких минут смотрит на него. Затем, неожиданно откинув голову назад, взрывается истерическим смехом. Смеется долго и так сильно, что на глазах выступают слезы, и она уже плачет, а не смеется. Затем она резко встает с кресла.
– Домой? – спрашивает мрачным, ровным голосом. – Скажите вы мне, синьор Линч, вы же все знаете: куда я должна вернуться? Вилла в Оливуцце с садом нам больше не принадлежит. Мы потеряли дом, в котором принимали весь свет: глав государств, музыкантов, поэтов, актеров! На «Вилле Иджеа» я давно стала гостьей. – Франка выдерживает паузу, зло смотрит на Линча. – А может, вы хотите сказать, что мой дом – Палермо?
Франка проглатывает слюну, слезы и обиду. Ни одна плотина не устояла бы под напором ее гнева, слишком уж долго она удерживала его в себе. Это шторм, взметающий песок и разбивающий скалы, сокрушительная морская волна. Она ходит по комнате, подол юбки обвивается вокруг щиколоток.
– Палермо, которому Флорио давали хлеб и работу более века, который превратился в большой европейский город благодаря финансированию моим мужем Театра Массимо. К нам все шли с протянутой рукой просить помощи или субсидий, зная, что Флорио всегда пожертвуют на благое дело. Этот город просил и обещал, а потом обманул нас. В Палермо признание живет не дольше трех дней, он очень ветреный. – Она останавливается, проводит рукой по лбу, прядь волос падает ей на лицо. – И теперь вы предлагаете мне вернуться? Скажите, к кому? Никто меня там больше не ждет. К кому? К тем, кто называл себя нашим другом, кто приходил просить у меня в долг, кто принимал наши подарки и кто сейчас отворачивается при встрече? Или, может, к тем, кто купил наше имение в Оливуцце за бесценок, а после растерзал его на части? – Франка выпрямляется, скрещивает руки на груди; ее глаза часто моргают, голос срывается. – Вы можете говорить мне что угодно, синьор Линч. Но вы появились в Палермо, когда гиены уже рвали на куски то малое, что оставалось от нашей жизни. Вам не понять. Вы не знаете, что значит потерять уважение, потому что не видели моего Палермо. Город Флорио был когда-то жизнедеятельным, богатым, полнился надеждами. Теперь его больше не существует. От него осталась лишь паутина незнакомых улиц с домами, заселенными призраками.
Линч молча достает платок из кармана, подает ей. Она берет, благодарит. На батистовой ткани остается полоса пудры.
– Понимаю, – говорит Линч, опуская голову. – Что я могу вам сказать? Постарайтесь радоваться тому, что у вас осталось. Никогда не поздно начать жить умеренно.
Его фраза вызывает новые слезы.
– Поймите и вы меня, я не могу забрать обратно свою… просьбу, – продолжает Линч. – Дела идут совсем плохо. Я отстаиваю наши интересы по новым морским концессиям перед министром Чиано лично, но возникает множество препятствий, взять хотя бы то, что ваш муж снова настраивает против себя Коммерческий банк, который тоже владеет значительной частью акций и кредитными векселями дома Флорио. Сейчас следует быть более сговорчивым, он же…
– Он не рассказывает мне о своих делах, вы хорошо это знаете. – Франка упирается взглядом в пол.