Иньяцио, подавив внезапную вспышку гнева, переводит разговор в другое русло:
– Позвольте, ваше величество… Я хотел бы преподнести вам в дар несколько бутылок лучшей марсалы из моих погребов. Почту за большую честь, если ваше величество согласится попробовать ее.
Адъютант переводит взгляд на короля, тот дает утвердительный знак.
Иньяцио ждет, чтобы их оставили наедине, и продолжает:
– Проблема не только во фрахте и тарифах. Многие страны в Европе прибегают к политике протекционизма. Рано или поздно будут введены пошлины на наши товары, и это поставит нас на колени. Если позволите, ваше величество, на мой взгляд, проблема в другом, – решительно говорит Иньяцио, наклоняясь к королю. – Нужно понимать, что у Севера и Юга Италии разные потребности, и именно поэтому они должны работать вместе. То, что я предлагаю, выгодно Италии в целом. Я в Палермо и Рубаттино, чья компания в Генуе, мы думаем о том, что нужно следовать общей линии: только объединив усилия, мы сможем противостоять конкурентам.
Иньяцио выпрямляется, переводя дыхание.
– Если Италия хочет сохранить свое влияние в Средиземноморье, нужно учитывать сложившуюся ситуацию. Мы не справимся без поддержки государства.
– Я знаю, кто ваш адвокат, и знаю о ваших попытках договориться с Рубаттино. – Король смотрит на Иньяцио с недоверием. – Вы полагаете, нужно закрыть глаза на то, что вы используете дружеские отношения кое с кем из министров в личных целях?
– Адвокат Криспи – друг семьи. Что же касается личных отношений с министрами… это дружба, основанная на взаимном уважении. Знаете, как говорят у нас на Сицилии? «Если хочешь стать великим, то и одного врага много, а ста друзей мало».
Входит адъютант с серебряным подносом, на котором бутылка марсалы и два хрустальных бокала. Вино искрится янтарным цветом.
Умберто пьет марсалу маленькими глотками, прищелкивает языком совсем не по-королевски.
– Превосходно! Так что именно вам от меня нужно, синьор Флорио? – Король смотрит прямо в лицо Иньяцио.
– Чтобы государство не препятствовало слиянию моей компании с компанией Рубаттино. Чтобы нам были предоставлены льготные тарифы на почтовые услуги. Чтобы наша компания получила приоритет и нам были выделены государственные субсидии на перевозки.
– Вы просите слишком много. Вы, южане, только и делаете, что о чем-то просите.
– Возможно, так делают другие, ваше величество. Но это не относится ни ко мне, ни к моей семье. Мы с отцом работали не покладая рук, чтобы создать дом Флорио. Я прошу ваше величество лишь о поддержке моего предприятия.
Иньяцио ждет жену у подножия мраморной лестницы королевского дворца. Вид у него уставший. Джованна медленно спускается по лестнице, держась за перила; теперь, когда напряжение спало, она тоже чувствует усталость. Иньяцио торопит ее, помогает сесть в карету, затем садится сам и велит кучеру трогаться.
Джованна поправляет полог, касается пальцами камеи с портретом Винченцино.
– Королева сразу заметила, – говорит она. – И сказала: «Даже представить себе не могу, каково вам». Она была очень растрогана.
Джованна заглядывает в лицо мужа, но Иньяцио лишь рассеянно кивает, а когда она накрывает его ладонь своей, тот с досадой высвобождает руку.
– Фрейлины разглядывали мой наряд, – продолжает она. – Им не давал покоя мех на плаще, и одна из них даже спросила шепотом другую, сколько он может стоить. – Джованна вздыхает: – Ах, королева, бедняжка! На ней было такое красивое жемчужное ожерелье… А знаешь, что говорят? Что король дарит ей ожерелье после каждой измены. И правда, она была такой грустной, что у меня сжалось сердце.
Иньяцио поворачивает голову и с негодованием смотрит на жену.
– Я пытался донести до короля мысль о том, что положение нашего флота катастрофическое, но столкнулся со стеной непонимания… а ты пересказываешь мне светские сплетни?
– Мне стало жаль ее, вот и все, – отвечает Джованна, задетая за живое. – Всем известно, что король…
– Королева сама виновата, – сухо отрезает Иньяцио. – Госпожа или прислуга, женщина должна знать, как удержать мужа. Кроме того, их брак заключен по расчету. Ничего удивительного в том, что он завел любовницу, и не одну. В таких случаях жене остается только смириться.
Воцаряется тягостная тишина.
Джованне холодно. Потом вдруг она чувствует в груди прилив тепла. Нет, она не может молчать. Она знает, что чувствует королева. Она не забыла о тех письмах, которые прятал ее муж. Старалась забыть, отодвигала в самый темный угол сознания, прятала в повседневных заботах, даже в боли от смерти Винченцино, но навязчивое желание узнать, кто эта женщина, никогда ее не оставляло. Ревность всю жизнь была рядом, угрожала, как затаившаяся дикая кошка, сверкая голодными желтыми глазами, готовая укусить. Пораженная этой мыслью, Джованна тихо произносит:
– Вот, значит, как это принято у вас, у мужчин… Искать удовольствий на стороне, пока жены сидят дома и смиренно молчат?
– Что ты несешь? – осаждает ее Иньяцио, отмахиваясь от этих слов, как от назойливых мух. – Что за чушь?
– Чушь? Женщина вкладывает в брак душу, и, по-твоему, она не чувствует унижения, если ей изменяют? Она должна знать свое место, помалкивать, и, может быть, даже радоваться… Неужели ты думаешь, что у женщины нет собственной гордости? Что ее сердце не болит?
Иньяцио с удивлением смотрит на жену. Это не та Джованна, которую он знает, уверенная в себе, собранная, уступчивая. Может, сказалось пережитое от встречи с королевой волнение?
Но видит слезы в глазах жены и все понимает: она говорит не о королеве, а о них двоих. Иньяцио складывает руки в умоляющем жесте.
– Джованна, пожалуйста, прекрати…
– Почему, разве это не так? – отвечает она, сжимая полы плаща.
– Есть вещи, которые происходят сами собой, и все. Человек так устроен, ты не можешь его изменить, и тем более не можешь изменить его прошлое. – Иньяцио говорит тихо, чтобы ее успокоить.
– Нет, нет, нет… – шепчет Джованна, опустив голову. Сжимает зубы, сдерживает слезы, поднимает голову и смотрит Иньяцио прямо в лицо; в неверном свете уличных фонарей ее глаза сверкают, как оникс. – Я знаю, – говорит она, – но ты не можешь заставить меня все забыть. Это причиняет мне боль, понимаешь? Всякий раз, когда я вспоминаю о тех письмах, у меня перехватывает дыхание. Мне тяжело от мысли, что ты никогда не был моим.
– Я тебе объяснил, что все это давно в прошлом! – Иньяцио не может скрыть раздражения. – И потом… сколько лет прошло? Девять, десять? А ты по-прежнему продолжаешь толочь воду в ступе!
Толочь воду в ступе, думает он, значит заниматься бесполезным делом, возвращаться к тому, что нельзя изменить. Колоссальные затраты энергии.
Джованна откидывается в угол кареты, и ее поглощает темнота.
– Тебе не понять, каково мне. Другая, может, привыкла бы, выбросила бы из головы. Но не я. Я так не могу. – Джованна бьет себя в грудь. – Не могу. Ты заперт здесь, ты не сможешь отсюда сбежать.
Ее голос затихает, превращаясь в облачко пара в холодной карете. Джованна опускает голову на грудь, закрывает глаза. Как будто сняла с сердца тяжкий груз, но вместо него появилось бремя осознания, которое еще тяжелей. Теперь безответную любовь – чувство, которое причиняет боль тому, кто любит, и не ценится тем, кто позволяет себя любить, – уже не скрыть под покровом покоя и безмятежности. Она останется меж ними в своей безжалостной наготе.
Возможно, впервые в жизни Иньяцио не знает, что сказать. Он злится на себя за то, что не понял душевного состояния жены, это он-то, который замечает любой нюанс, любое движение, любой подтекст в деловых отношениях. Он пытается убедить себя, что это просто женская истерика, которая проходит, как летняя гроза. Только когда карета останавливается перед воротами виллы в Оливуцце и кучер помогает Джованне выйти, оставшийся в темноте Иньяцио понимает, что чувствует его жена.
Он видит, как Джованна идет к дому, гордо вскинув голову. И стыд сжимает ему горло.
9 февраля 1881 года в газете «Джорнале ди Сичилия» опубликована первая часть подробного расследования о состоянии итальянского морского флота в целом и в Палермо в частности. Пламенные слова вызывают сначала возмущение, затем тревогу и, наконец, панику. Конечный адресат: итальянское правительство.
Лагана закрывает газету, уголки его губ приподнимаются в улыбке. Иньяцио сделал все, как надо, лучше не придумаешь. Не секрет, что «Джорнале ди Сичилия» находится в руках семейства Флорио, но журналисты излагают факты, а факты – вещь упрямая.
Пришло время надавить на Раффаэле Рубаттино. Лагана напишет Джузеппе Орландо, управляющему компании «Почтовое пароходство» в Неаполе. Орландо знаком с генуэзцем не первый год и знает его слабые места.
Слияние.
Союз между двумя судоходными компаниями нужно заключить как можно скорее. Понятно, что это брак по расчету. Лагана так и пишет в письме к Орландо. И добавляет, что Рубаттино не мальчик, должен сам понимать и признавать необходимость этого брака, ведь если он откажется жениться, очень скоро его корабли исчезнут со Средиземного моря. Лагана напоминает, что катастрофа чуть не случилась в январе прошлого года, когда Рубаттино пытался сторговаться с французами. Тогда Иньяцио проявил удивительную выдержку и терпение и не стал ссориться с генуэзцем, а спокойно объяснил ему, что в этом случае оба они – и он, и Рубаттино – попадут в рабство к компании «Трансатлантик».
Лагана не говорит, однако, что слияние жизненно необходимо «Почтовому пароходству» не только для сохранения господства на море, но и для защиты тех, кто трудится на суше: рабочих завода «Оретеа» и мастеровых в доке, перевозчиков и коммивояжеров, разбросанных по всему Средиземноморью. Если «Почтовое пароходство» не объединится с компанией Рубаттино, Палермо превратится в периферийный порт, а это отрицательно скажется не только на экономике города, но и всего острова.