.
Такие, как Иньяцио Флорио.
Дамиани отступает назад, смотрит на Иньяцио, разводит руками:
– От всей души поздравляю, дон Иньяцио! Наконец-то здесь появился человек, разбирающийся в экономике страны!
Иньяцио скоро исполнится сорок пять лет. Его взгляд, как обычно, сдержан и невозмутим – кажется, его невозможно вывести из себя.
– Куда направляетесь? Если, конечно, позволите поинтересоваться… – Дамиани понижает голос, теребя золотую цепочку от часов.
Проходящие мимо клерки и рассыльные почти не обращают на них внимания. В Палаццо Мадама так много сицилийцев, что никто не удивляется, когда слышит разговор на диалекте.
Иньяцио кивает подбородком на кабинеты в конце коридора:
– К Криспи.
– Я только что оттуда. С радостью вас провожу.
Абеле Дамиани идет рядом с Иньяцио, они тихо беседуют меж собой.
– Он очень переживает из-за дела Мальяни и имеет зуб на Депретиса, который выдвигал его на должность министра финансов. Этот Мальяни ни на что не годен. Согласитесь, Мальяни даже бумажки не способен носить, не говоря уж о том, чтобы заниматься финансами!
– Депретис знает, кого брать себе в кабинет, – говорит Иньяцио очень тихо, почти шепотом. – Гроза морей.
Дамиани останавливается перед дверью, стучит.
– Здесь все акулы, дон Иньяцио.
– Входите! – отвечает громоподобный голос с плохо скрываемым раздражением.
Иньяцио входит в кабинет, следом за ним Дамиани.
Криспи сидит за столом, погрузившись в чтение бумаг, и не смотрит на вошедших. В холодном декабрьском свете его жесткие усы кажутся совсем седыми. На столе кипы бумаг, открытые папки, карандаши и перья, с которых капают чернила, скомканные черновики. Перед ним худощавый юноша с курчавой бородкой, в очках с металлической оправой, который что-то записывает, склонив голову.
– И чтоб ничего не выдумывали! – диктует Криспи. – Бумаги по бюджету должны быть представлены заранее. Не хватало еще, чтобы…
– Адвокат Криспи! Всегда приятно видеть ваш боевой настрой!
Криспи вздрагивает, порывисто встает:
– Дон Иньяцио! Вы уже здесь?
Иньяцио подходит к Криспи, секретарь почтительно отодвигается в сторонку. За рукопожатием следует обмен дежурными фразами, негромкими, вполголоса. Иньяцио твердо усвоил одно: даже у стен есть уши, они слышат то, что хотят услышать.
Дамиани мешкает, стоит рядом, ловит обрывки фраз. Он все понимает.
– Ладно, теперь я могу откланяться, – говорит он с кривой улыбкой. – Дон Иньяцио, всегда к вашим услугам.
Он выходит из кабинета, оставляя дверь открытой. Молчаливое приглашение, которого секретарь, похоже, не понимает или, возможно, ждет, что скажет адвокат. Тот бросает на него раздраженный взгляд.
– Продолжим позже, Фабрицио, – говорит Криспи, отступая в сторону и пропуская секретаря, который уже собрал свои бумаги в кожаную папку.
– Принести ликер, господин сенатор?
– Нет, спасибо.
Дверь закрывается. Франческо Криспи и Иньяцио Флорио остаются одни. На мгновение Иньяцио снова видит Криспи таким, каким знавал его в Палермо, когда войска Гарибальди высадились на Сицилии, и замечает, что тот совсем не изменился, хоть и прошел большой путь: депутат, председатель палаты, министр внутренних дел, фигура, уважаемая в Лондоне, Париже и Берлине… И все это время, невзирая на чины и звания – адвокат дома Флорио.
Они познакомились, когда Криспи был одним из гарибальдийцев. Теперь он – государственный деятель.
Возможно, он всегда был и тем и другим.
Криспи предлагает Иньяцио сесть и сам садится в кожаное кресло напротив. Молча протягивает Иньяцио сигару.
– Так что, сенатор? – спрашивает он, улыбаясь одними глазами.
Иньяцио делает затяжку, выпускает дым. Опустив глаза, отвечает в том же тоне:
– Только благодаря вам. Спасибо.
Криспи тоже затягивается, закидывает ногу на ногу.
– Совершенно естественно, что такой человек, как вы, стал сенатором. У вас прибыльное дело, вы платите в казну большие налоги…
– Вы прекрасно знаете, что я не из тех предпринимателей, которые по душе Депретису. Достаточно взять в руки газету «Персеверанца»…
– Газету промышленников Ломбардии, дон Иньяцио. Понятно, что она выступает против субсидий мореходству и южным компаниям. Важно, что ваши друзья вас поддерживают.
– Конечно, я знаю. – Иньяцио вспоминает статьи в римских газетах «Опиньоне» и «Ла Риформа». В последней Криспи имеет большое влияние, она выступала за субсидирование новых судоходных линий на Дальний Восток. – Однако ситуация весьма сложная… – Он делает паузу, пощипывает губы. – В наше время политика делается не здесь, а на страницах газет. Достаточно малейшего повода, чтобы началась грызня.
Криспи искоса смотрит на Иньяцио.
– Вы правы, но, как говорится, нет дыма без огня… Другими словами, для недовольства есть вполне обоснованные причины.
Губы Иньяцио растягиваются в саркастической улыбке.
– И вы туда же, синьор адвокат? Вопрос про старые корабли или слишком высокие тарифы? Какой именно?
– Оба. Буду откровенным, из уважения к вам и вашей семье: у «Генерального пароходства» есть старые корабли, настоящие развалины. Надо бы их заменить. А тарифы и в самом деле высоки.
Иньяцио тихонько постукивает кулаком по подлокотнику кресла.
– Тогда поторопитесь внести законопроект о субсидиях верфям, чтобы мы могли построить новые корабли на верфях в Ливорно. «Генеральное пароходство» в одиночку не справится. Вы знаете, что произошло на собрании акционеров в этом году. Лагана рассказал вам подробности, верно?
– Конечно.
– Тогда вам известно, почему я обратился с подобной просьбой. Компания переживает трудный период: фрахты сократились, иностранные компании выполняют те же маршруты, но используют новые комфортабельные суда, а цены предлагают ниже. Из-за цен на уголь растут транспортные расходы, а высокие пошлины на товары довершают дело.
Криспи молчит, поглаживая усы. Ждет, пока Иньяцио закончит говорить.
– В этом году компания не может себе позволить распределить прибыль. Надеемся, хотя бы акции не рухнут. На данный момент у нас нет денег, чтобы начать строить новые корабли.
Морщины на лбу Иньяцио стали как будто глубже.
– Рано панихиды петь, дон Иньяцио, покойника-то еще нет. Нужно думать, как делу помочь. – Криспи задумчиво смотрит на кончик сигары. – Теперь, когда вы здесь, дон Иньяцио, у вас есть возможность лично поговорить с теми, кто сможет помочь делу.
– Я уже пытался раньше.
– Тогда и теперь – не одно и то же. Теперь они должны к вам прислушаться. Отныне вы с ними в равном положении, а значит, посредники вам больше не нужны.
– Поэтому я и попросил вас помочь мне с назначением.
Иньяцио встает, принимается ходить по кабинету. Сигара тлеет в пепельнице.
– У дома Флорио много друзей. Лично у меня много друзей. Но мой вопрос выходит за рамки личных отношений.
Криспи понимающе кивает.
Власть. Знакомства. Связи.
– Вы, дон Иньяцио, достигли того, о чем ваш отец и не мечтал.
Иньяцио знает, он не такой жесткий и прямолинейный, как отец. Вести себя дипломатично, заводить выгодные знакомства, заключать союзы, не наживая при этом врагов, он учился сам. И эти уроки усвоил прекрасно.
– Знаю. – Иньяцио встречается взглядом с Криспи. – Но мир изменился. Сегодня нужно быть осторожнее.
В кабинете, обитом деревом и кожей, голос Криспи звучит тихо и вкрадчиво.
– Сегодня политика требует благоразумия, осторожности и… гибкости. Предательство друзей, смена политической ориентации – все это не имеет значения. – Взгляд Криспи становится жестким. – Взять, к примеру, Депретиса.
– Если кто-то хочет примкнуть к нам, измениться, стать прогрессистом, разве я могу ему помешать? Депретис постоянно говорил об этом. И, как только представилась возможность, приступил к действию. – Иньяцио криво улыбается. – Нельзя сказать, что ему не хватает постоянства. И прагматизма.
– Да… – Тяжело вздохнув, Криспи встает, разглаживая жилет. – Надо отдать ему должное: он ведет себя как разбойник, но дело свое знает. Уперт как бык, скажем прямо: сначала боролся за места в сенате для промышленников Севера, потом понял, что нужно получить широкую поддержку, и стал оглядываться вокруг. Своей речью он внес раскол в парламент. Сегодня любой может перейти на другую сторону, и это считается нормальным.
Иньяцио прислоняется к стене рядом с большой гравюрой, на которой изображена вся Италия.
– Вы восхищаетесь им, – с удивлением произносит он, скрестив на груди руки.
– Я восхищаюсь его политической хваткой, не им самим. Это разные вещи. – Криспи смотрит на завешенное тяжелой гардиной окно. – Он узаконил давно существующее положение вещей, снял, так сказать, клеймо позора. В каком-то смысле положил конец лицемерию, которое всегда существовало. Больше нет правых и левых, есть интересы, есть группировки и борьба за власть. – Взгляд у Криспи холодный, как сталь. – А вам, дон Иньяцио, советую быть осторожным и отдавать себе отчет, с кем вы имеете дело.
Иньяцио скользит взглядом по бумагам, загромождающим стол.
– Я принадлежу только одной партии. Моей собственной. – Он поднимает голову, его глаза – темные зеркала. – Впрочем, Сицилия – это другой мир, адвокат Криспи. Здесь, в Риме, политики делают свое дело, но сицилийцы всё и всегда решают сами. Конечно, иногда из этого выходит лишь вздор. Кажется, они просто не понимают, что кто-то заботится об их благополучии. Но никто и ничто не заставит их поступить определенным образом… пока они сами не сделают свой выбор.
– А вы находитесь между Сицилией и остальным миром.
– Ну да… – Иньяцио с улыбкой кивает. – Рабочие на заводе «Оретеа» ничего не знают об Америке, но они ремонтируют котлы для пароходов, которые повезут туда их родственников, возможно, братьев. В отличие от заводов на Севере, мой литейный цех не имеет специализации и выполняет разные виды работ. Я отправляю товары, перевожу людей из Джакарты в Нью-Йорк, мои корабли стоят в портах многих стран мира, я продаю серу французам, представляю на международных выставках свою марсалу… но мой дом – это Палермо.