Да, что-то рухнуло в душе Иньяцио. Но на этих обломках она могла бы что-то построить. Что-то новое, что будет принадлежать ей и только ей. В конце концов, это удавалось ей лучше всего: довольствоваться тем малым, что он давал, и не жаловаться.
Она так хотела быть с ним, вернуть его себе. Поэтому она приняла его, ни о чем не спрашивая. А потом, неожиданно для всех, появился Винченцино. Когда Джованна сказала Иньяцио, что беременна, от нее не скрылось, что Иньяцио снова загорелся интересом к семье. Родился мальчик, и муж был безгранично счастлив. Он назвал его в честь отца, который научил его всему, и в честь их первенца. Винченцино умер четыре года назад; в Оливуцце должен был появиться Винченцо. Так он сказал рабочим завода «Оретеа», когда пришел в литейный цех, чтобы лично сообщить радостную весть.
Иньяцио снова стал спокойным. Лишь иногда Джованна замечает, что, когда он говорит с детьми или с кем-то из гостей, его лицо омрачает горечь потери. Его словно бы накрывает плотная тень, которую не в состоянии рассеять ни одно солнце. Джованна, конечно, не может знать, что Иньяцио действительно лишился части себя. И что отпечаток этой тяжелой утраты будет с ним до конца его дней.
Джулия ищет в корзине нить цвета слоновой кости. Находит, отрезает немного, смачивает один конец слюной, затем, прищурив глаз, старается продеть в игольное ушко.
Рядом лежит льняное полотно, которое постепенно становится красивой скатертью.
Уже в который раз у Джулии не получается ровный стежок. Она качает головой, ее черные волосы собраны в высокую прическу.
– И зачем мама обрекает меня на эту муку? – недовольно морщится она.
Донна Чичча поправляет волосы – теперь в них много белых нитей, – дотрагивается до плеча Джулии:
– Потому что это должна уметь хорошая жена!
И быстрым движением вдевает нитку в иголку.
Джулия надувает губки, донна Чичча с нежностью и улыбкой смотрит на ее милую физиономию. Иногда она так похожа на свою мать…
– У меня будет много слуг, – отвечает Джулия. – Папа мне обещал. Зачем учиться вышивать? Мне нравится рисовать.
– Вышивка – тоже искусство.
– Мой будущий муж – князь. Я буду всем распоряжаться. – Джулия театрально закатывает глаза.
Входит Джованна, за ней няня с малышом. Джованна садится напротив дочери и донны Чиччи, смотрит на обеих.
Джулия опускает глаза. Она боится, что мать могла слышать ее слова, но вообще-то ей все равно. Пусть думает, что хочет, я не собираюсь сидеть дома, как она.
– Как продвигается работа? – спрашивает Джованна, беря край скатерти.
Джулия расправляет ткань, показывает матери. Та критически оглядывает изнанку.
– Не стараешься. – Джованна показывает места, где нити переплетаются. – Для этой работы нужны аккуратность и прилежание. Я видела, какие чудеса творят девочки в приюте.
Джулия хотела бы ответить, что сравнение неуместное, что эти девочки в приюте – сиротки, они вынуждены вышивать старательно, чтобы заработать хоть немного денег. Но она молчит, не хочет ввязываться в бесполезный спор. И потом, для матери этот приют очень дорог, она заботится о его воспитанницах.
– Видать, им нравится, они это делают с любовью. Джулия из другого теста, – вздыхает донна Чичча.
– Не все делается ради удовольствия, донна Чичча. Вам ли этого не знать. Джулия – девушка на выданье, чем быстрее она это поймет, тем лучше для нее.
Джованна поворачивается к дочери. Она должна усвоить, что невозможно делать лишь то, что доставляет удовольствие; у нее будут обязанности, и прежде всего роль в обществе. В голосе Джованны звучит забота и предостережение.
– Принимая гостей, ты должна сидеть за вышивкой. Так делают хорошие хозяйки. Если хочешь читать, читай в одиночестве. Помни, что мужчины боятся слишком умных женщин, а ты не должна пугать своего мужа.
– Так было раньше, мама. Теперь все по-другому. – Губы у Джулии дрожат, руки мнут ткань. – И вообще, я – это я, мне нравится читать, рисовать, путешествовать. Я не как вы, я не хочу сидеть дома.
– Что ты имеешь в виду? – Джованна устало прикрывает глаза.
Джулия не хочет причинить ей боль. А могла бы рассказать все, что поняла за эти годы: что отец с матерью идут по жизни разными путями. С одной стороны – мать с ее удушающей, навязчивой любовью, с вечной тревогой, с этим умоляющим, беспомощным взором. С другой стороны – отец, отстраненный, холодный, теряющий терпение в считаные секунды.
Она: спокойная, упрямая, настолько терпеливая, что кажется туповатой. Он: холодный, вечно недовольный, угрюмый.
Джулии всегда было жаль отца. Он был для нее опорой, авторитетом. Мать она презирала за то, что та уничижалась, выпрашивая ласку и внимание. За то, что в ней не было ни капли гордости. Она не осмеливалась взять то, что принадлежало ей по праву.
Мать принесла себя в жертву семье, унижаясь и позволяя себя унижать.
Джулия резка в своих суждениях, в ней говорит юношеский максимализм подростка, которому неведомо, что пережили родители, и чей протест выражается в одной самонадеянной мысли: «У меня все будет по-другому».
– Я имею в виду, все меняется, – отвечает Джулия с умным видом. – Я рада, что вы с папа́ нашли мне мужа, но я не кукла.
– Вы только послушайте ее! Откуда такие мысли? Влияние модных веяний? Уж не хочешь ли ты выучиться на адвоката, как та северянка, Лидия Поэт? Ты ведь знаешь, что с ней случилось, не так ли? Ее отправили обратно домой, вот и все.
Джулия надувает щеки, отбрасывает вышивку.
– Не надо так, донна Джованна… боже мой, зачем вы так? – Донна Чичча пытается сгладить ситуацию, накрывает своей рукой руку Джованны. – Когда вы так волнуетесь, я сразу вспоминаю вашу матушку: та всегда кричала, чтобы ее услышали.
Кровь отливает от лица Джованны. Губы дрожат, кажется, она и правда вот-вот закричит. Но она сдерживает гнев, энергично качает головой. Смотрит на донну Чиччу, затем кивает на Джулию:
– Она не может быть обычной женщиной. В ее жилах течет особая кровь, она носит особое имя.
Джулия смотрит на мать и молчит.
В ее взгляде Джованна читает желание найти свое место в мире, то желание, ради которого лично она была готова продать душу, чтобы получить любовь и уважение Иньяцио.
Но в Джулии нет ни смирения, ни терпения. Она совсем другая… Неразгаданная тайна. К этой девочке, столь же красивой, сколь и решительной, она питает одновременно нежность и злобу. Ей уготована почетная роль идеальной хозяйки и аристократки, но Джулия, похоже, этого не понимает. И, кажется, смеется над материнской тревогой.
Джованне жаль дочь, потому что она молода и еще не догадывается, что ей предстоит защищаться от всего и всех, придется пойти на многие жертвы, которых от нее ждут другие. Она даже представить себе не может, как трудно сохранить душу чистой, живя жизнью, где деньги, титулы и внешность решают все.
Каждая женщина должна понять это сама.
– Пойду к Иньяцидду. – Джованна вздыхает, идет к двери, вместе с ней уходит и няня.
В комнате ненадолго воцаряется полная тишина.
Донна Чичча наклоняет голову близко-близко к голове Джулии и торопливо шепчет:
– Вы всегда будете под колпаком у свекрови, о всех ваших глупостях она донесет вашему мужу Пьетро. Так уж заведено, никуда от этого не деться. – Донна Чичча серьезно смотрит на Джулию. – Ваша мама вам об этом не говорила, но я скажу: будьте осторожны, князь очень привязан к матери, а она – ужасная женщина…
Донна Чичча говорит тихо, боязливо, она знает, чувствует, что Джулии придется нелегко в доме у мужа. От этого предчувствия сжимается горло: трудно смириться с тем, что ее малышка будет страдать, и немало.
– Если она ужасная женщина, я тоже стану ужасной. – Джулия вскидывает подбородок. – Я знаю себе цену.
Донна Чичча, качая головой, возвращается к работе. Джулия выросла у нее на глазах, из девочки она превратилась в девушку, слишком самоуверенную, как все подростки… как все Флорио. Конечно, рано или поздно она поймет, что значит войти невесткой в чужой дом, породниться с одним из самых влиятельных семейств в Италии. Характер у Джулии решительный и гордый, она не терпит помыканий, а значит, ссор в семье не избежать. Она не позволяет себе унижаться ни перед кем и ни перед чем, как и бабушка, чье имя она носит. От бабушки Джулии досталось мужество, способность превозмогать боль; от дедушки Винченцо она унаследовала взрывной характер, надменность и нетерпимость к любым попыткам унизить ее.
Но донна Чичча и представить не может, какие испытания выпадут на долю ее малышки.
Лето 1884 года небывало жаркое и влажное. Сирокко несет в раскрытые окна конторы «Генерального пароходства» тяжелый запах гниющих водорослей, пароходного дыма, песчаную пыль, которая тонким слоем оседает на мебели, размывает контуры зданий и далеких гор.
Иньяцио закрывает лежащую перед ним папку с надписью «Компания Фаянс». Он давно думал об этом, и вот наконец ему удалось открыть в Палермо фабрику по производству посуды, в том числе и для его кораблей. Хватит покупать в Англии или в Ломбардии тарелки, чашки и супницы, теперь он сам будет делать их под маркой «Флорио». Кстати, неплохо бы выпустить столовый сервиз для Фавиньяны… Да, попрошу Эрнесто Базиле заняться этим, думает он.
Иньяцио идет к двери, распоряжается, чтобы подавали карету – пора возвращаться домой, в Оливуццу, – затем возвращается к столу, садится и наконец-то позволяет себе ослабить пластрон. Трет глаза. В последнее время они болят, а ежедневные компрессы из гамамелиса и ромашки лишь ненадолго снимают жжение. Осталось подождать всего несколько дней, думает он, закрыв глаза. На его губах играет улыбка: в этом году он решил сбежать от жары, отправиться сначала в Неаполь, а затем в Тоскану. Но радует его не только предстоящее путешествие. Он купил личный салон-вагон и оборудовал его как настоящий «дом на колесах» – это модно нынче у европейской аристократии. Его семья будет путешествовать в окружении своей мебели и своих слуг, будет даже отделение для багажа. Роскошь, комфорт, уединение. Еще один способ прогнать беспокойство и продемонстрировать свой статус.