Джулия кивнула, глаза ее увлажнились. Затем, подумав немного, она прошептала, качая головой:
– Я не хочу тебя разочаровывать…
Иньяцио обнял ее, борода щекотала ей шею и лицо.
– Флорио никого и ничего не боялись. Мы выстояли даже в революцию и гражданскую войну. Да, мы не аристократы, как Ланца ди Трабиа, но ты – Флорио, ты умна и бесстрашна, и ты далеко не хуже всех этих зазнавшихся дворян. Запомни: у кого деньги, у того и власть.
С такими мыслями Джулия поднимается по лестнице, идет в зал, где ее ждет герцог Джулио Бенсо делла Вердура, уполномоченный мэром Палермо регистрировать брак.
Худой, с впалыми щеками, герцог встречает невесту доброжелательной улыбкой. Рядом с ним – Пьетро Ланца ди Трабиа, коренастый юноша с залысинами на лбу и пышными темными усами.
Он красиво ухаживал за ней, как и подобает дворянину. Подарил дорогое кольцо, сопровождал на приемы. Обходился с ней как с принцессой.
Бьется ли ее сердце чаще? Нет. Ей хорошо в его обществе, но это не тот мужчина, ради которого можно потерять голову. Она не знает, будет ли он хорошим мужем. Но она знает, в чем заключается ее задача: родить крепких, здоровых детей и соответствовать статусу, княжескому титулу семьи.
Брак – это договор, думает Джулия, отрывая свою руку от теплой руки отца и вкладывая ее в ледяную, дрожащую руку Пьетро. Договор между семьями, предметом которого является она сама и ее приданое.
А когда речь идет о делах, никто не может превзойти Флорио в хваткости.
– Вы не представляете, что за торжества были у королевы Виктории! – Иньяцидду вытягивает ноги, в одной руке у него бокал шампанского, в другой – сигара, и оглядывает друзей: кузена Франческо д’Ондеса по прозванию Чиччо, другого кузена дальнего родства Ромуальдо Тригону, и Джузеппе Монроя. Все трое охотно приняли приглашение Иньяцидду провести несколько дней на вилле в Сан-Лоренцо, что близ Палермо. Сейчас здесь собралось все семейство Флорио, затем они отправятся на Фавиньяну.
Молодежь расположилась в плетеных креслах на террасе с видом на цитрусовую рощу. Спустился вечер, и прохлада наконец-то остужает жару летнего дня. В воздухе разлит аромат цветущих апельсинов и резкий запах дикой мяты в горшках, выставленных на террасе.
– Когда мы прибыли в Лондон, дождь лил как из ведра! Снять все чемоданы и баулы с поезда было сущим адом. Мать и брат плохо чувствовали себя всю дорогу от Кале до Дувра, они отправились к себе в комнату отдыхать. А отец, напротив, захотел прогуляться по городу, и я пошел с ним. Дождь, к счастью, закончился. Зрелище невероятное! Повсюду цветы, флаги, гирлянды, портреты королевы, даже на самых скромных улочках. Перед одним дворцом соорудили большую площадку с пальмами, окруженную японскими зонтиками, а в центре – огромный мраморный бюст королевы, украшенный цветочными гирляндами. Фасад другого дворца был полностью завешан флагами, а с балконов свисали гирлянды цветов, образуя цифру «50». На следующий день был парад. День выдался солнечный, сабли и кивера сверкали так ярко, что казалось, будто смотришь на серебряную реку. Но больше всего меня поразило, что перед Букингемским дворцом начала парада ожидала огромная толпа. Можете себе представить! И все стояли в полной, абсолютной тишине.
– Как это – в тишине? – спрашивает Джузеппе.
– Трудно поверить, правда? Здесь бы все кричали, свистели, а там… тишина! Но когда появилась королевская карета, толпа взорвалась. Все кричали так громко, что перекрикивали фанфары, возвещающие прибытие королевы. Махали платками, подбрасывали в воздух шляпы… Мне рассказали, когда королева проезжала мимо, кто-то закричал: «Вот она! Я ее видел! Да здравствует королева!», и все засмеялись. В общем, подданные действительно почитают королеву Викторию, не то что мы – Савойскую династию!
Друзья смеются и смотрят на Иньяцидду с обожанием, смешанным с завистью.
Он продолжает свой рассказ. Говорит, что на торжества были приглашены только Флорио, Трабиа и еще ряд итальянских семейств. Повторяет это несколько раз.
– Там были все королевские семьи Европы, аристократы, банкиры и политики. Мой отец со всеми здоровался, и мама тоже. Представляете, как они все на нас смотрели… Не было ни одного человека, который бы нас не знал, все хотели быть представлены моему отцу, владельцу Итальянской судоходной компании «Генеральное пароходство».
– А потом вы поехали в Париж, верно? – перебивает его Ромуальдо.
– Да, мы были в гостях у Ротшильдов. – Иньяцидду улыбается, подается вперед. – А главное, я провел незабываемую ночь в Шабане…[12]
– А мать знает, что ты шляешься по борделям? – Чиччо наливает себе выпить и, хитро прищурив глаз, смотрит на Иньяцидду.
– Мать попросила принести ей в номер распятие, – фыркает Иньяцидду. – Вообще-то она меня обожает. Хоть и ругает меня, но всегда прощает.
Он допивает свой бокал, встает с кресла.
– Там ей было не до меня: она выбирала мебель для Оливуццы, ковры для гостиных. В один из дней они с моей сестрой поехали в модельный дом к Уорту и задержались там допоздна, примеряя наряды. А у отца были всякие деловые встречи, он хотел, чтобы и я присутствовал на них. Мне удалось удрать, я сказал ему, что хочу сходить в музей.
– Эх, мой дорогой… твой отец, должно быть, уже понял, что ты неисправимый бабник! – Ромуальдо встает, дает Иньяцидду подзатыльник. Они давние друзья, у них общая страсть к красивым женщинам и дорогим развлечениям.
– Если женщина красива и хочет меня, а я хочу ее, что в этом плохого? – парирует Иньяцидду, закатывая глаза. – В отеле была русская графиня с мужем, поверьте мне, все оборачивались ей вслед. Богиня, зеленоглазая блондинка. Я на нее посмотрел, она на меня посмотрела, и… – Он смеется, глаза искрятся при воспоминании. – Да ты меня не слушаешь? – обращается он к кузену.
Чиччо и Джузеппе перестают улыбаться, а Ромуальдо, тоже вдруг серьезный, поднимает голову и смотрит куда-то за спину Иньяцидду.
В дверном проеме, скрестив руки на груди, стоит Иньяцио. Вид у него усталый, он смотрит на молодежь с укором.
– Синьоры, – обращается он к ним тихим голосом. – уже поздно. Я хотел бы предложить вам удалиться в свои комнаты.
– Конечно, дон Иньяцио… простите, если мы вас побеспокоили.
Ромуальдо опускает голову, тянет Чиччо за рукав, они проскальзывают в дом. За ними, бросив обеспокоенный взгляд на Иньяцидду, следует Джузеппе. Иньяцидду тоже хочет пойти спать, он хорошо знает своего отца и понимает, что назревает буря.
Иньяцио останавливает сына, преградив ему путь.
– Из всех слов, которыми ты мог говорить обо мне и о матери, ты выбрал самые худшие. Особенно о матери, которая всегда тебе угождает и все тебе прощает.
Эти слова как пощечина. Иньяцидду вздрагивает, отступает назад.
– Но что я такого сказал?
– Ты никогда не должен хвастаться тем, что имеешь, или тем, кто ты есть. Оставь это слабакам. – Иньяцио хватает сына за грудки, притягивает к себе. – И еще: в следующий раз, когда захочешь повеселиться, просто дай мне знать. Я, конечно, не стану тебя удерживать. Только напомню, что у тебя перед семьей есть определенные обязательства и они стоят выше удовольствий. А у тебя лишь бабы на уме. Ты мужчина, ты молод, я понимаю, но хвастаться любовными похождениями – гнусность. Нужно уважать не только женщин, с которыми встречаешься, но и себя.
– Но, папа! Это был дом терпимости, и это были…
Иньяцио закрывает глаза, пытаясь сдержать раздражение.
– Мне безразлично, кто они и что они.
– По-твоему, я должен жить, как монах, только дом и работа, – бормочет Иньяцидду.
– Черт! Ты – Флорио, и ты должен уважать свою семью прежде всего.
Иньяцио поднимает руку, показывает сыну кольцо на безымянном пальце.
– Ты должен быть достоин этого кольца, которое принадлежало моему деду Иньяцио, честному и храброму человеку, и твоему деду Винченцо, которому мы обязаны всем, а теперь и мне. Ты должен соблюдать приличия, сдерживать себя. Иначе ничего не добьешься.
Иньяцио делает вид, что не замечает недовольное лицо сына. Тот заходит в дом, теша себя иллюзией, что он изворотливый и куда больше понимает о жизни, чем отец. А Иньяцио понимает, что взрослого сына нужно еще многому научить. Нельзя стать взрослым, если не знаешь, как держать себя, что и когда говорить. И прежде всего, когда молчать.
Вода в гавани Фавиньяны такая прозрачная, что можно увидеть морское дно и рыб, плавающих среди водорослей. Мягко журчит прибой, ветер ласкает лодки, летит по песчаному берегу до самой тоннары.
Иньяцио делает глубокий вдох. Пахнет сухими водорослями: запах соленый, тошнотворный; в небе чайки, удерживаемые воздушными потоками, ждут, когда рыбаки, которые чинят на берегу сети, бросят в море остатки запутавшейся в сетях рыбы.
Так всегда бывает весной, и май 1889 года не исключение.
Иньяцио приехал, как обычно, по случаю маттанцы, и все это время стоят погожие дни, солнце заливает остров удивительным мягким светом.
Иньяцио улыбается, прикрывает глаза рукой, переводит взгляд на палаццо, построенный для него Дамиани Альмейдой. Видит силуэты в саду: Джованна, донна Чичча, играющий в мяч Винченцо. Младшему шесть лет, в нем чувствуется быстрый ум и живой темперамент.
Джованна предпочитает оставаться с Винченцо в доме еще и потому, что на ее плечах лежат хозяйственные заботы, следить за работой горничных и поваров, вызванных из Палермо. Она смирилась с тем, что островитяне плохо справляются с ролью домашней прислуги: грубые, черные от загара, они лучше выполняют грязную работу. Но и палермские слуги на Фавиньяне расслабляются, что раздражает Джованну, поэтому она должна лично проверить каждую комнату, каждое блюдо, которое будет подано на стол, особенно если в доме гости. Она так вошла в роль хозяйки, что ей даже нравится это занятие.
Иньяцио предпочел остаться на яхте «Куин Мэри», которую он недавно купил у марсельца Луи Пратта. Француз назвал ее на свой манер – «Рэн Мари», но Иньяцио решил вернуть яхте имя, которое ей дали на родине в Шотландии, на верфях Абердина. Длина парусника тридцать шесть метров, у него железный корпус, паровой двигатель и винтовая тяга. Это самое большое прогулочное судно в Италии и, вероятно, самое быстрое: скорость десять узлов. Настоящая жемчужина. Только «Луиза» его друга Джузеппе Ланца ди Маццарино может соперничать с «Куин Мэри».