– Поживем – увидим… – сомневается Пьетро.
Джузеппе трясет Иньяцио за плечо:
– Твоя прекрасная жена тебя потеряла. Забудь о делах хоть на сегодня, такие речи наводят скуку!
Иньяцио оборачивается и встречается взглядом с Франкой, в ее глазах – обожание и любовь. Он целует кончики ее пальцев и снова обращается к друзьям:
– Мы поедем во Флоренцию и Венецию, а потом в Париж. Хочу показать ей самые красивые места… Она заслужила это, мы оба заслужили это, после всего, через что нам пришлось пройти, чтобы пожениться… После такого хочется держаться подальше от Палермо.
Ромуальдо встает, поправляет галстук.
– Отлично. Поезжайте, отдохните и возвращайтесь с прибавлением. Ждем наследника: семье нужна новая кровь.
Иньяцио и Джузеппе смеются, Пьетро фыркает. Франка встает, подходит к ним. Берет мужа за руку, а он притягивает ее к себе и целует на глазах у всех.
За окнами по-прежнему дует сильный ветер.
Именно в Париже, во время медового месяца, Франка действительно все поняла.
Прочитала об этом в глазах продавца из ювелирного магазина «Картье», который с поклоном вышел вперед, всячески демонстрируя, что готов услужить. Заметила это в сухом, грубоватом отказе Иньяцио, за которым последовал приказ: «Appelez-moi le directeur, s’il vous plaît»![14] Услышала это в подобострастном, с оттенком беспокойства тоне директора, который через слово извинялся за то, что не встретил их лично, поздравлял счастливого мужа и сыпал комплиментами в адрес молодой жены.
Франка поняла, что Иньяцио говорит с миром на универсальном языке, который открывает все двери, – на языке денег.
Их проводили в небольшую гостиную с зеркалами и бархатными диванами, предложили шампанское, глоток которого она с удовольствием отпила, наслаждаясь вкусом незнакомого ей еще несколько дней назад вина. А затем начался настоящий парад драгоценностей: перед ней стали открывать большие футляры, являя свету одно чудо за другим. Франка попыталась что-то сказать на своем неуверенном французском. Иньяцио выслушал жену с улыбкой, поправил произношение и нежно провел пальцами по ее шее.
– Выбирай все что хочешь, – прошептал он ей на ухо.
Тогда она дрожащими от волнения пальцами погладила крупный жемчуг, мерцающий на красном бархате. Она обожала жемчуг, но до этого момента могла себе позволить только тонкую нить.
Голова у Франки кружилась не от шампанского. Ее потряс нескончаемый поток бриллиантов, изумрудов, рубинов и жемчуга. Они неоспоримо свидетельствовали о том, что семья Флорио сказочно богата. И теперь Франка – часть этой семьи.
Иньяцио купил великолепные жемчужные серьги и поистине королевское колье: тринадцать нитей, кораллы «кожа ангела» из Японии – розоватые бусины, сияющие на медовой коже Франки. И велел изготовить для лебединой шеи жены ожерелье из жемчуга, чередующегося с бриллиантами, с крупными жемчужинами по центру.
Подобная сцена повторилась и у парфюмера Убигана, поставщика королевы Виктории и русского императорского двора; в огромном магазине на рю Фобур-Сент-Оноре, где Франка узнала, что одеколон, которым пользуется Иньяцио, называется «Фужере», и выбрала запах для себя; у модельера Чарльза Уорта, платья от которого носили французская императрица Евгения и Елизавета Австрийская, где Франку приняли, как государыню, предлагая ей модели, подчеркивающие ее стройную фигуру; у Ланвин, где она купила множество платков для себя и для матери; у мадемуазель Ребур, которая показала ей самые красивые веера, в том числе и веер из страусиных перьев, который она сделала для Марии Саксен-Кобург-Готской, юной невесты наследного принца Румынии.
– Это мне? – спрашивала Франка, и в ее больших зеленых глазах плескалось удивление. А Иньяцио чувствовал, как поет душа, гладил жену по лицу, по руке, кивал и настаивал, чтобы она выбирала.
Это сказка, думала Франка, трогая украшения, подаренные мужем. А потом были огни Парижа, бульвары, дворцы, элегантные женщины и сияющие кареты. Все было удивительно, все наполняло глаза и сердце такой красотой, что оно едва вмещало всю радость. Благодаря Франке Иньяцио тоже по-новому увидел этот город и был тронут простодушием жены, ее удивлением, ее восторгами.
Сказкой стал и их переезд в Оливуццу. Вернувшись в Палермо, молодожены поселились на вилле в Сан-Лоренцо, а на вилле в Оливуцце тем временем шли завершающие работы. Иньяцио почти ничего не рассказывал жене, говорил только, что этот дом всегда казался ему слишком мрачным, что его нужно расширить, впустить в комнаты больше света. И каждый раз с улыбкой добавлял:
– Увидишь, скоро увидишь, что тебя ждет…
Наконец этот момент настал.
Не доезжая до главного дома, карета останавливается перед большими коваными воротами у бокового крыла, которое Иньяцио перестроил для себя и жены.
Он помогает Франке выйти из кареты, берет ее под руку и ведет по лестнице из красного мрамора. Они проходят по зимнему саду со стеклянным потолком, через который льется теплый солнечный свет, за ними идет многочисленная прислуга и Джованна, которая держит за руку Винченцо и снисходительно улыбается. Притихшая Франка с удивлением смотрит по сторонам.
Дойдя до конца коридора, Иньяцио останавливается перед дверью.
– Вы останетесь здесь, – приказывает он слугам.
Джованна отходит в сторону, и то ли грусть, то ли сожаление на мгновение освещает ее бледное лицо.
Франка оборачивается, смотрит на них: улыбающиеся лица, озорные взгляды. Ей досадно, что все знают, что ее ждет… но Иньяцио подходит к ней, закрывает ей глаза руками.
– Не смотри, – шепчет он, открывает дверь и вводит ее в комнату.
Смеясь и неловко спотыкаясь, Франка повинуется, делает несколько шагов вперед.
Она открывает глаза и не понимает, где оказалась – где-то между небом и землей.
Над ней – голубое небо, на потолочном карнизе – ангелочки-путти с гирляндами роз. Перед ней – большая кровать с балдахином цвета слоновой кости и мебель из красного дерева с золотой инкрустацией. Под ногами – майолика цвета слоновой кости с цветочным рисунком, и кажется, будто весь пол усыпан лепестками роз, брошенными ангелочками с потолка.
Райский уголок.
– Для моей розы. Все для тебя, – шепчет Иньяцио ей в ухо.
Франка поворачивается, смотрит на него. От счастья она не может вымолвить ни слова. Они целуются на глазах у всех.
Сирокко, первый весенний ветер в Палермо, как пощечина. Он приносит жару и тяжелую влажность. Это чувствуется с самого утра, когда кажется, что простыни прилипли к телу, а по спине стекает ручеек пота. Ты распахиваешь окно и видишь, что ветер сменился. Небо в дымке, а воздух кажется неподвижным.
Иньяцио жарко в карете, везущей его на пьяцца Марина. Он обмахивается носовым платком, вытирает пот. Он ненавидит жару.
Такой жаркий день лучше всего провести в море, на яхте «Фьерамоска», которую Иньяцио купил после смерти отца. Она обошлась ему недешево. «Пустая трата денег», – сказала мать, но судно того стоило. Правда, у них уже была «Султанша» – огромная, с белым корпусом, – он катал на ней красавицу-жену. Эту яхту Иньяцио купил вместо «Куин Мэри», которая устарела и была продана одному тосканскому маркизу.
По правде говоря, он заказал еще стальной паровой катер «Аретуза» и купил «Валькирию» – гоночную яхту с вытянутой носовой частью и тонким корпусом: она летала как ветер! Эту яхту он приобрел у двоюродного брата императора Франца Иосифа, эрцгерцога Карла Стефана Австрийского, и на ней собирался участвовать в самых важных парусных регатах Средиземноморья. Не мог же он все время проводить в конторе – странно, что ни мать, ни Джованни Лагана, ни Доменико Галлотти этого не понимают.
Кстати, эти двое «срочно» вызвали его в контору!
Как же они надоели!
Лагана и Галлотти не оставляли его в покое даже во время медового месяца: бумаги, письма, телеграммы… Неужели им невдомек, что ему нужно что-то еще, что он не может все время сидеть в кабинете? Он хочет быть свободным. Хочет жить. Он не желает повторить путь отца. Тот всю жизнь работал и умер в возрасте пятьдесят с небольшим, думает Иньяцио, не скрывая раздражения.
Временами он чувствует глухую злость на отца за то, что тот так рано ушел, что Иньяцио пришлось взять на себя все заботы, все обязанности, и это мешало ему жить по-настоящему. Все это ему ненавистно.
В нетерпении он отодвигает занавеску на окне кареты: они едут по узким улочкам квартала Борго Веккьо в Старом городе, рабочие и портовые грузчики приветствуют его с почтением.
– Ассаббинирика, Бог в помощь, дон Иньяцио, – раздается в переулках.
Худые, впалые лица бедняков, рано состарившиеся женщины, большеглазые, голодные дети играют на улицах. Запах тухлой рыбы пробирается в ноздри, смешивается с запахом мусора, гниющего на улицах и в сточных канавах.
Однако эти люди, похоже, вони не замечают. Кто-то из них работает на Флорио, думает Иньяцио, но кто именно, он не знает. Отец, напротив, знал всех и каждого в лицо, рабочие его уважали и ценили.
Зачем? Какой смысл? – спрашивает он себя, вяло отвечая на приветствия. Ему не нравится этот район, грязный, нищий, полный отчаяния. Если честно, ему не нравится Палермо, этот Палермо. Ему нравятся элегантные виллы в пригороде, бальные залы во дворцах аристократов, фойе театров. Он любит Лондон и Париж, Французскую Ривьеру, тишину австрийских гор.
Он любит стоять на палубе яхты, подставив лицо ветру.
А не этот гнилой, спертый воздух.
Он не помнит или, возможно, не хочет вспоминать, что чуть меньше века назад в таком же месте жил его дед Винченцо, а еще раньше – дядя, чье имя и кольцо на пальце он носит, который приехал из Калабрии, спасаясь от нужды и горя. Оба делали все возможное, чтобы закрепиться в этом городе, враждебном, неприветливом, боролись за место под солнцем. Им удалось, потому что они смогли завоевать уважение простых людей, народа.