Но его родители позаботились о том, чтобы эту память стереть, старались не вспоминать прошлое. А если не говорить о прошлом, оно исчезает. А если оно исчезает, то его словно никогда и не было.
Сегодня его ждет настоящее. Его ждет тяжелый день.
Иньяцио поднимается по лестнице, раскланивается со встречающими его клерками, заходит в свой кабинет на втором этаже. У Доменико Галлотти, управляющего «Генерального пароходства», круглое лицо с густыми бакенбардами, и сам он коренастый, круглый, с животиком, выдающим страсть к хорошей еде. Он ждет Иньяцио уже двадцать минут, расхаживая по кабинету, сцепив за спиной руки.
– Прошу прощения за опоздание, – говорит вошедший Иньяцио.
– Это я прошу прощения, что поторопил вас, но есть дела, требующие безотлагательного решения.
Никаких преамбул, никаких любезностей. Галлотти не скрывает своего нетерпения, он стоит у стола и барабанит пальцами по папке.
– В ваших письмах, которые я получал во время нашей с женой поездки по Европе, чувствовались обеспокоенность и тревога, – говорит Иньяцио, садясь за стол отца.
Он замолкает, оглядывает кипу бумаг, лежащих на столе в ожидании его подписи. Помолчав немного, знаком просит Галлотти сесть.
Галлотти садится, смотрит на Иньяцио, полуприкрыв глаза.
– Я понимаю, что мог показаться вам слишком настойчивым, но сейчас очень сложное время. Дело «Банка Романа» вскрыло множество проблем в нашей банковской системе, и уверяю вас, «проблемы» – еще мягко сказано. Также накопилось множество вопросов, касающихся работы дома Флорио, начиная с продления морских концессий. Ваш отец, упокой Господь его душу, заключил соглашение на десять лет, срок скоро выходит, и нужно решать вопрос об их продлении… Мы должны перезаключить их на выгодных для нас условиях. Не забывайте, дон Иньяцио, что государственные субсидии составляют важный источник финансирования «Генерального пароходства», более того, осмелюсь сказать, основополагающий: они позволяют нам работать на маршрутах, которые в противном случае были бы нерентабельны, это основной вклад в наш бюджет.
Иньяцио ерзает в кресле, чувствуя себя неловко. Его раздражает, что с ним разговаривают, как с несмышленым мальчишкой.
– Я прекрасно понимаю их важность, синьор Галлотти. Лучше расскажите мне, как идет парламентский процесс.
Галлотти открывает папку, берет докладную записку.
– Препятствия, дон Иньяцио. Препятствия, прежде всего в парламенте, потому что Джолитти и близкие к нему промышленники будут возражать против продления контракта в нашу пользу. Они потребуют провести проверку компании, начиная с состояния флота, который за столько лет, вы знаете это лучше меня, не модернизировался.
– Это поправимо, – Иньяцио раздраженно отмахивается от возражений. – Сделаем кое-какой необходимый ремонт, с остальным не будем торопиться. Имя Флорио обеспечивает надежность «Генерального пароходства». Нам не страшны никакие проверки.
– Верно. Но пока договор не продлен, мы находимся в состоянии неопределенности, рабочие в растерянности, они не знают, чего ожидать. По городу поползли слухи. Недавно портовые рабочие Палермо через свой профсоюз сообщили «Джорнале ди Сичилия», что, если концессии не будут продлены, четыре тысячи семей останутся без хлеба. У палаццо Виллароза прошла манифестация, были выступления и в других местах, не исключено, что завтра начнутся беспорядки. Или рабочие объявят забастовку, что еще хуже. Нельзя сбрасывать это со счетов.
– Портовые рабочие и литейщики «Оретеа» – горячие головы, они, конечно, могут устроить забастовку. Но мы должны постараться этого избежать. Мой отец умел убеждать, и я смогу. Нам не нужны беспорядки. Тем более что есть дела поважнее.
– Конечно. – Галлотти достает из папки бумаги и протягивает их Иньяцио.
Ну, что там еще? – думает Иньяцио, подавшись вперед. Это парламентский отчет, подписанный Маджорино Феррарисом, депутатом от Северной Италии.
– «Многие в нашей стране не скроют радости, когда Итальянская судоходная компания «Генеральное пароходство» прекратит наконец свое существование…» – читает вслух Иньяцио. – Какого черта, что он вообразил себе, этот Феррарис? – раздраженно восклицает он. – Италия справилась бы с морскими перевозками и без нас? Он понимает, о чем говорит?
– Наши друзья в парламенте, близкие к адвокату Криспи, в опале. Мнение Феррариса имеет мало общего с экономикой, здесь играют роль политические интересы и приоритеты премьер-министра, – усмехается Галлотти.
– Учитывая, какие проблемы создал правительству «Банка Романа», я весьма удивлен, что Джолитти еще не слетел со своего кресла. Криспи в одном из писем рассказал мне о нем. Обычный бюрократ. Хорошо устроился, учился в Турине, пока такие люди, как Криспи, боролись за объединение Италии…
– Возможно, это так, но сейчас он – премьер-министр, и, откровенно говоря, его задача – защищать предпринимателей Севера, потому что они отдали ему свои голоса. В свою очередь, Криспи и его люди заинтересованы в защите своих избирателей, представителей Юга в целом и Сицилии в частности. Под словами Феррариса, к сожалению, готовы подписаться многие, дон Иньяцио. Таковы эти северяне: работяги, которые мотыжат землю и живут южнее Рима, – не их избиратели. Что касается крупных землевладельцев, то их не интересует сотрудничество ни с промышленниками, ни с торговцами.
Воздух будто застывает. Иньяцио выжидательно смотрит на Галлотти.
– Прочтите вот это, – предлагает тот, указывая на отрывок текста. – Феррарис жалуется, что мы используем пароходы иностранного производства, и предлагает отдавать предпочтение компаниям, эксплуатирующим суда, построенные на итальянских верфях… конечно же, в Тоскане и Лигурии. Еще предлагает проводить аукционы на почтовые и пассажирские перевозки, отменяя концессии в том виде, в каком их получил ваш отец.
Иньяцио чувствует, что внутри у него все клокочет от гнева.
– Они хотят зарезать нас без ножа. Если мы не получим субсидии, можно закрывать лавочку! – Он выпускает струйку воздуха из тонких губ, поворачивается к окну. Интересно, что сделал бы на его месте отец, как отреагировал, к кому бы обратился?
– Нужно ехать в Рим, – решительно говорит Иньяцио. – Поедем я, вы и Лагана. Никто не должен нас опередить. Никто, – повторяет он, проводя рукой по лбу. – И нужно поговорить с рабочими, чтобы они не волновались… Эти подстрекатели, которые занимаются пропагандой, только их нам не хватало…
Иньяцио встает и, сунув руки в карманы, идет к окну. Галлотти знает: когда хозяин не может усидеть на месте, это явный признак того, что он раздражен.
– Сначала отец, а потом я, мы дали им все, в чем они нуждались: лечение в случае болезни, зарплату, о которой мечтают рабочие в Палермо, мы выстроили для них дома рядом с портом и литейным цехом… Отец даже предлагал учить их детей, но они не захотели. И после всего эти люди продолжают кричать, что им нужны права, права, права! Создали свои, как их там… Сицилийские союзы трудящихся! Жалуются в газеты, требуют сократить рабочий день и увеличить оплату труда… За кого они нас принимают? Им всегда хватало на жизнь, они не голодали. Забыли, как стояли на площади с протянутой рукой и мечтали хоть о какой-то работенке!
– Вы правы, дон Иньяцио. Эти фаши – серьезная проблема, они объединили под одним флагом рабочие организации и общества взаимопомощи, говоря: «Один прутик легко сломать, а попробуй-ка сломать целый веник!». Вы знаете, что их лидер Розарио Гарибальди Боско участвовал в создании Партии итальянских трудящихся, не так ли? А те тринадцать крестьян из Кальтавутуро, которые хотели захватить землю и были убиты солдатами? Из-за этой трагедии вся Италия обратила на нас взоры. Конечно, недовольство есть, но… – Галлотти понижает голос, подходит к Иньяцио поближе. – Я бы посоветовал вам отложить пока этот вопрос. Слава богу, из наших рабочих завода «Оретеа» мало кто пошел в эти союзы: они боятся потерять рабочее место, потому что другой такой работы им не найти. Поверьте мне, они помнят, каково это – ждать на площади, пока тебя наймут всего на день, и наймут ли еще! В первую очередь нам нужно решить вопрос с субсидиями.
– Согласен с вами. Но я хотел бы выслушать мнение Лагана. Он заверил меня, что в сенате у нас не будет проблем, – быстро говорит Иньяцио, пожимая плечами.
Он не замечает или не хочет замечать скептического взгляда Галлотти, у которого вдруг вырывается:
– Лагана должен заниматься своим делом.
– Что вы имеете в виду? – хмурит брови Иньяцио.
Галлотти молчит, прикусив губу. Он в нерешительности. С Иньяцио-сенатором он мог говорить прямо, но как объяснить ситуацию его сыну, такому заносчивому, такому нетерпеливому? Придется, хотя бы из уважения к памяти отца, который умер слишком, слишком рано.
– Дон Иньяцио, я имел в виду, что ему надо быть, скажем так… менее сговорчивым с нашими соперниками.
Иньяцио смотрит на Галлотти с удивлением. Недоумение в его глазах сменяется смутным подозрением. Он вспоминает шутки, которые слышал в Ливорно после свадьбы. Тогда он забыл о них, решив, что это пустое. Внутренне содрогаясь от неясного беспокойства, он говорит:
– Да… я что-то такое слышал… о нем ходили нелестные слухи.
Он хотел бы расспросить Галлотти, понять, в чем дело, но он слишком многого не знает и боится показаться глупым, поверхностным.
– Если бы только слухи, дон Иньяцио… – вздыхает Галлотти. – Вы знаете, что Лагана близко сошелся с Эразмо Пьяджо, а тот заинтересован в том, чтобы перенести большую часть деятельности «Генерального пароходства» в Геную?
Иньяцио остолбенел. Лагана? Тот самый Лагана, правая рука отца? Отец так уважал и ценил его, что назначил директором «Генерального пароходства». И этот Лагана теперь ведет себя подобным образом? Конечно, он всегда был настойчивым, иногда даже слишком, но вот так…
– Поймите меня правильно, – Галлотти видит растерянность Иньяцио, – я признаю его заслуги. Однако, уверяю вас, его поведение по меньшей мере двусмысленно. Он не новичок в этих играх, дон Иньяцио. Вы были слишком молоды, но седовласые люди вроде меня хорошо помнят, как он управлял «Тринакрией». Ваш отец хорошо знал его и держал на коротком поводке, как злую сторожевую собаку.